Белый плен

Вчерашний вечер. Японский ресторан. Лора. — Теперь ты меня простишь? — спросил Годжо, и в его голубых глазах, обычно таких непроницаемых, как горное озеро, теперь плескалась откровенная, щенячья мольба. Он сидел, чуть склонившись ко мне через стол, и весь его вид — от растрёпанной белой пряди до расслабленных плеч — кричал: «Смотри, я безоружен. Я твой». И от этого стало ещё страшнее. — Нет, — ответила я. Слово вышло резким, сухим, будто отколовшимся осколком льда. Я не дала ему того, чего он хотел — ни улыбки, ни смягчения взгляда, ни победы. — Что? — он отпрянул, словно физически получил удар. Его брови взлетели, а в глазах промелькнуло искреннее, детское недоумение. Он, кажется, и правда думал, что его «раскаяние» — золотой ключик ко всем моим замкам. — Я сказала, нет! — моя уверенность была колючей, как броня. Я резко поднялась, стул заскреб по полу с пронзительным звуком. Я не смотрела на него больше. Не видела, как его лицо погасло. Схватив сумку, я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину. Мои шаги были громкими, твёрдыми по паркету, каждый — утверждение собственных границ. Он рванулся за мной — я услышала его быстрые шаги. Но я была уже на улице, и влажный, холодный лондонский воздух ударил в лицо, протрезвляя. Я взмахнула рукой, и жёлтое такси, будто почуяв отчаяние, тут же притормозило. Дверь захлопнулась за мной с тем же окончательным звуком, что и мой отказ. — Адрес, мисс? — спросил водитель. Я выдавила его, прислонившись лбом к прохладному стеклу. И только тогда позволила себе задрожать. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно, выбивая ритм паники и… облегчения. Да, облегчения. Я была рада, что отказала. Бешено, истерично рада. Потому что в тот момент, когда он смотрел на меня этими покаянными, прекрасными глазами, мне захотелось простить. Захотелось забыть всё, обнять его, позволить этому теплу, этой всепоглощающей силе снова захлестнуть меня с головой. И именно этого я боюсь больше всего. Я не хочу, чтобы меня контролировали. Но с ним всё хитрей. Он не пытается приказать. Он пытается окружить, обволакивать, создавать такой идеальный, безопасный мир, где есть только он и я, что однажды я сама не захочу из него выходить. Я потеряю себя. Я знаю себя. Знаю, как легко я таю, как полностью отдаюсь, стирая собственные контуры, когда влюбляюсь по-настоящему. А с ним… это будет поглощение. Нежная, заботливая, сладкая катастрофа. В квартире было тихо. Элизабет уже спала. Я прошла в ванную, включила воду погорячее, будто пытаясь смыть с кожи остатки его взгляда, запах его парфюма, призрак его присутствия. Лёгши в кровать, я уставилась в потолок. Телефон на тумбочке завибрировал. Раз. Другой. Третий. Назойливый, настойчивый пульс его желания достучаться. Я взяла аппарат. Экран светился в темноте, ослепляя. Его имя. Снова. И снова. Злость поднялась комом. Не на него. На саму себя. За эту слабость, за то, что пальцы сами потянулись к кнопке ответа. Я грубо ткнула в экран. Я: Отстань от меня, я сплю! И перед тем, как выключить телефон, я увидела, как в чате появились три точки. Он печатал ответ. Мне стало и страшно, и… сладко. Я резко нажала на кнопку выключения. Экран погас, погрузив комнату в спасительную, абсолютную темноту. Тишина. Только стук сердца в ушах. И осознание, что я только что подожгла мост. И не знаю, хочу ли я, чтобы он потушил пламя… или перешёл по нему, обгоревший, но всё равно ко мне.