Между учебниками и чувствами.

Октябрь сжал Хогвартс в ледяные тиски. Листья давно облетели, оголяя чёрные, мокрые ветви, а небо почти постоянно было затянуто свинцовыми тучами, из которых то и дело сыпалась колючая крупа. Холод проникал в самые дальние уголки замка, заставляя студентов кутаться в тёплые мантии и жалеть о лете. Прошёл почти месяц с тех рассветных тренировок. Эмили довела базовую стойку до автоматизма. Она могла принять её во сне, на ходу, с закрытыми глазами. И она тренировалась. Упорно, почти фанатично. Каждое утро, пока замок спал, она выходила на поле или находила пустой класс. Иногда — очень редко — он был там. Теодор Нотт появлялся внезапно, как тень, наблюдал несколько минут, вносил одну-две поправки («Левое плечо ниже», «Вес на переднюю ногу») и так же бесшумно исчезал. Эти редкие визиты были лишены той интимной близости первого раза. Он был строгим инструктором, и ничего больше. И от этого внутри Эмили копилась странная, необъяснимая досада. Остальная жизнь шла своим чередом. Учёба, бесконечные эссе, напряжённые, но уважительные отношения с подругами. Тобиас Уорренгтон держал дистанцию, как и обещал — он был дружелюбен, но не навязчив, и Эмили была ему за это благодарна. Она видела, как он иногда наблюдает за ней на занятиях, и в его взгляде читалось понимание и тень сожаления. Но он не лез. В это воскресенье, под вечер, когда серый свет уже начал угасать, Эмили снова была одна в заброшенном классе на седьмом этаже. Она пыталась повторить трюк с точечным гашением магии, но в более сложном варианте — создать не один импульс, а серию быстрых, последовательных «выстрелов» для нейтрализации заклинаний, идущих в быстрой очереди. И у неё ничего не получилось. Её контроль, обычно стальной, дал сбой. Мысленные образы расплывались, импульсы выходили с запозданием или не той силы. В какой-то момент она попыталась перенаправить воображаемый поток энергии, и у неё в голове что-то «щёлкнуло» с болезненной отдачей, а её собственная, неуправляемая энергия рванула в сторону, с грохотом опрокинув старую парту. — Чёрт! Блядь, ёбаный… день! — вырвалось у неё, и она пнула ногой лежащую на боку парту, отчего только больно ударила палец. Боль, разочарование и месяцы накопленного напряжения слились в одну яростную, беспомощную волну. Она опустилась на пол, спиной к стене, закрыв лицо руками. От неё парило, волосы выбились из хвоста и прилипли ко лбу. Она чувствовала себя глупо, слабо и безумно уставшей. Она не пошла ужинать. Она прошла в свою спальню, дождалась, когда Пенелопа, Алисия и Софи уйдут в гостиную, быстренько помылась, сменила потную одежду на простые чёрные легинсы и огромный, уютный свитер, взяла плащ и пачку сигарет — новые, с ментолом, купленные в Хогсмиде, — и вышла. Она знала, куда идёт. Тот самый дальний коридор с высоким окном. Её место. Уже почти «их» место, после той ночи с сигаретой. Было поздно, время отбоя. Коридоры были пусты и беззвучны, освещены лишь голубоватым светом лунных лучей, пробивавшихся сквозь высокие окна. Эмили забралась на подоконник, развернувшись к стене, поджав ноги «бабочкой». Она закурила, затянулась глубоко, позволив холодному ментоловому дыму заполнить лёгкие и остудить пыл ярости. Голова была откинута на холодный камень стены, глаза закрыты. Сигарета безвольно висела в её опущенной руке между колен. Она не слышала его шагов. Вообще. Первым, что сообщило о его присутствии, было тепло. Тепло чьей-то ладони, легшей сверху на её согнутое колено. Эмили вздрогнула так сильно, что сигарета чуть не выпала из пальцев. Она резко открыла глаза. Он стоял перед ней, в полуметре, наклонившись. На нём не было мантии, только тёмные брюки и чёрная водолазка. Лицо его было скрыто в тени, но лунный свет выхватывал острые скулы, линию губ. Его рука всё ещё лежала на её колене — нежно, но весомо. Контакт был шокирующе интимным. — Напугал, — произнёс он тихо, и его бархатный голос в ночной тишине звучал как ласка и угроза одновременно. — Вы… вы как всегда, — выдавила она, сердце колотилось где-то в висках. — Бесшумно. — Это навык, — сказал он, и его большой палец совершил едва заметное движение, проведя по ткани её легинсов над коленной чашечкой. Потом он убрал руку, выпрямился, оперся плечом о противоположный откос окна. — Ты опять здесь. И опять с этим магловским зельем. — Это не зелье. Это табак, — поправила она, делая ещё одну затяжку, чтобы успокоить нервы. — Новый вкус. Ментол. Освежает. — Освежает, — повторил он с лёгкой, откровенно насмешливой интонацией. Он скрестил руки на груди, глядя на неё. — Знаешь, Гранде, я начинаю думать, что ты делаешь это нарочно. Провоцируешь. Ищешь границы. — Границы чего? — спросила она, поднимая на него глаза. Лунный свет теперь падал на его лицо, и она видела ту самую, знакомую искру холодного amusement в его янтарных глазах. — Моих, допустим, педагогических принципов, — сказал он, и уголок его рта дрогнул. — Курение на территории школы. В неурочное время. После отбоя. Если бы тебя поймал кто-нибудь другой, Филч или, не дай бог, МакГонагалл… тебе бы не поздоровилось. — Но поймали вы, — парировала она, тоже позволяя себе лёгкую, вызывающую улыбку. Алкоголя в крови не было, но близость ночи и его присутствие действовали как наркотик. — И что же вы сделаете, профессор? Отведёте к директору? Снизите баллы Слизерину? Опять заставите мыть кабинеты? Он рассматривал её несколько секунд, его взгляд скользнул от её лица к сигарете, потом обратно. — Я как-нибудь придумаю для тебя особое наказание, — произнёс он медленно, и в его голосе зазвучала опасная, игривая нота. — За систематическое нарушение. Не такое скучное, как мытьё полов. Эмили почувствовала, как по её спине пробежал холодок, но не от страха. От возбуждения. — И какое же? — спросила она, притворно-невинно. — Запретите доступ в библиотеку? Вечное эссе? — О, нет, — он покачал головой, и его глаза сузились. — Что-то… более соответствующее проступку. Что-то, что отобьёт охоту прятаться по тёмным углам с этой дрянью. — Например? — не отступала она, затягиваясь и выпуская дым в сторону окна, демонстративно. Он сделал шаг вперёд, снова сократив расстояние. Теперь он стоял между её раскинутых на подоконнике ног, и ей пришлось запрокинуть голову ещё сильнее, чтобы встретиться с его взглядом. — Например, — его голос упал до интимного, почти шепчущего тона, — я мог бы просто отобрать у тебя эту пачку. И выбросить. А потом… устроить маленький, приватный урок о вреде курения. С практической частью. Он говорил так, будто обсуждал погоду, но каждое слово было нагружено скрытыми смыслами, от которых у неё закружилась голова. — Практическая часть? — прошептала она, не в силах отвести взгляд. — Ага, — кивнул он, и его губы растянулись в медленной, хищной ухмылке. — Скажем, я мог бы… отшлёпать тебя. Как непослушного ребёнка. Чтобы ты запомнила, что со взрослыми привычками приходят и взрослые последствия. Воздух вырвался из её лёгких со свистом. Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Это было… непотребно. Возмутительно. Унизительно. И чертовски возбуждающе. Мысленный образ — он, его рука, её тело, наказание — промелькнул в голове с такой яркостью, что она почувствовала, как вся кровь приливает к лицу и куда-то ниже. — Вы… вы не посмеете, — выдавила она, но её голос звучал слабо и неубедительно. — Не посмею? — он наклонился ещё ближе, его лицо теперь было в сантиметрах от её. Она чувствовала его дыхание, смешанное с запахом ночи и чего-то неуловимого, чисто мужского. — Ты думаешь, у меня не хватит на это духу? Или педагогического рвения? Он говорил дразняще, провоцирующе. Играл с ней, как кошка с мышкой, наслаждаясь её реакцией. — Это было бы… непрофессионально, — попыталась она найти аргумент. — А курение ученицы в неурочное время — образец профессионализма? — парировал он, не отступая. — Нет, Гранде. Это была бы… коррекция поведения. Жёсткая, но справедливая. И, уверен, эффективная. Он выпрямился, и его ухмылка стала ещё шире, видя её растерянность и смущение. — Боже, — прошептала она, наконец отводя взгляд и делая последнюю, нервную затяжку. — Вы… вы сумасшедший. — Возможно, — согласился он легко. — Но, по крайней мере, у меня хватает ума не травить себя этой гадостью. — Он кивнул на сигарету. Эмили, всё ещё пытаясь прийти в себя от шока и странного волнения, машинально протянула ему пачку, как в прошлый раз. — Хотите? Новый вкус. Он посмотрел на пачку, потом на её лицо. Ирония в его глазах сменилась чем-то более мягким, почти тёплым. — Нет, спасибо. Один раз — curiositas. Два — уже привычка. А у меня, как ты знаешь, с вредными привычками строго. — Он отстранился, оставляя между ними пространство. — Туши и иди спать, Гранде. Завтра понедельник. И если я увижу тебя на моём уроке сонной и с кислой миной, наказание будет суровым. И я ещё не решил, будет ли оно включать в себя ту самую… практическую часть. Он повернулся, чтобы уйти, но обернулся на последних словах, брошенных через плечо: — И спрячь эти сигареты подальше. Если я их снова увижу… ну, ты поняла. И он исчез в темноте коридора, оставив её одну с тлеющим окурком и бушующим ураганом внутри. Эмили сидела ещё несколько минут, не двигаясь. Потом медленно, точно во сне, потушила сигарету, спрятала окурок и пачку в карман. Она сползла с подоконника, её ноги были ватными. Она шла обратно в подземелья, и его слова эхом отдавались в её голове. «Отшлёпать тебя». «Практическая часть». Стыд боролся с возбуждением, ярость — с чем-то, похожим на предвкушение. Он перешёл новую черту. Или намекнул на её существование. Игра, которая началась с насмешек и наказаний, теперь катилась куда-то в область опасного, запретного флирта под прикрытием дисциплины. Он дразнил её. Осознанно. Провоцировал. И, что самое страшное, ей это нравилось. Нравилась эта опасность, эта игра на грани, это ощущение, что он видит в ней не просто ученицу, а женщину, которую можно так… дразнить. Она добралась до спальни, тихо разделась и легла в постель. Пенелопа что-то пробормотала во сне. Эмили лежала, уставившись в темноту, и чувствовала, как на её колене, сквозь ткань легинсов, всё ещё горит отпечаток его ладони. И как в животе тлеет странный, тёплый, тревожный огонёк. Завтра будет урок Защиты. И она должна будет смотреть на него, слушать его голос, видеть его руки… и помнить этот ночной шёпот в темноте о наказании, которое уже не казалось просто шуткой. Она зажмурилась. Это становилось слишком сложным. Слишком реальным. И слишком, черт возьми, затягивающим. Она попала в его сети глубже, чем могла предположить. И теперь единственный вопрос был — хочет ли она из них выбраться.