Между учебниками и чувствами.

Понедельник встретил Хогвартск проливным осенним дождем, который стучал по витражным окнам, словно пытаясь пробраться внутрь. Слякоть и серость за окнами лишь подчеркивали напряженную, выхолощенную атмосферу класса трансфигурации. Профессор Минерва МакГонагалл, как всегда, была воплощением непоколебимого порядка. Ее строгий взгляд, помноженный на репутацию, заставлял замирать даже самых отъявленных хулиганов. Сегодня они отрабатывали превращение сов в ночные горшки — сложное, многоэтапное заклинание, требующее идеальной концентрации. Эмили Гранде, сидевшая за партой в центре класса, чувствовала приятную усталость в мышцах после утренней тренировки по адисейской системе. Ее разум был ясен и сосредоточен на магической матрице предстоящего превращения. Рядом с ней, образуя свой привычный клан, устроились Пенелопа Гойл, Алисия Флинт и Софи Розье. Все они выглядели немного помято после бурных выходных, но их глаза по-прежнему блестели от нерастраченной энергии. Профессор МакГонагалл, объяснив тонкости перестройки скелетной структуры, разрешила им приступить к практике. В классе воцарилось напряженное молчание, нарушаемое лишь бормотанием заклинаний, неуверенными взмахами палочек и периодическим глухим «бульком», когда у кого-то вместо горшка получалась бесформенная масса с перьями. Первые десять минут прошли в относительной тишине. Эмили уже добилась того, что ее сова, недовольно ухая, начала медленно покрываться глазурью фарфора. Это был хороший старт. — Черт, опять хвост отваливается, — прошептала Пенелопа, тщетно пытаясь прирастить к своему будущему горшку совиный хвост, который упорно сохранял перья. — МакГонагалл убьет меня. — Дай сюда, — буркнула Алисия, пытаясь помочь подруге своим заклинанием. От их совместных усилий хвост не прирос, зато у совы отвалилось ухо. Софи Розье, наблюдая за этим, беззвучно хихикала, пока ее собственная сова с глупым видом превращала себя в нечто среднее между табуреткой и живым существом. Эмили, не отрываясь от своей работы, чувствовала, как нарастает раздражение. Их неумелое копошение отвлекало. Она сделала еще один точный взмах, и ручка ночного горшка начала проступать из спины птицы. — Блин, а у Нотта сегодня после обеда семикурсники, — вдруг тихо, но отчетливо сказала Пенелопа, забросив на время свою неудавшуюся трансфигурация. — Представляете, он там, наверное, их так же гоняет… Только если они облажаются, он не баллы снимет, а просто прибьет нахуй. — Ой, да не прибьет, — фыркнула Алисия, тоже отвлекшись. — Он же не маньяк. Он просто… жесткий. Строгий. И с такими руками… представляешь, как он палочку держит, когда демонстрирует боевое заклинание? Вся кисть в напряжении, вены… — Вены — это просто вены, Флинт, — сквозь зубы процедила Эмили, не отрывая взгляда от своей совы. — Сосредоточься на предмете, а не на анатомии преподавателя. — Да ладно тебе, Ледяная Королева, — подначила Пенелопа, наклоняясь к ней. — После твоей речи в субботу мы тут думали… А ты правда не представляешь, как он… ну. Вне класса. Не как профессор. Как мужик. Эмили почувствовала, как по ее шее пробегает знакомый, противный жар. Она резко опустила палочку. — Вы вообще слышите себя? — прошипела она так тихо, что это было слышно только их четверке. — Мы на уроке у МакГонагалл. У нас через пятнадцать минут должна быть готовая трансфигурация, а вы тут снова за свое. У вас в голове одно и то же дерьмо крутится, сука. Как заводные куклы: «Нотт, член, вены, ах». Может, хватит? — Ого, прорвало, — ухмыльнулась Софи, наконец-то добившись, чтобы ее сова застыла в виде уродливого, но узнаваемого горшка. — Значит, все-таки задела тема. Значит, думаешь об этом. Часто? Эмили закрыла глаза на секунду, собирая волю в кулак. Ее собственная сова, устав ждать, неуклюже перевернулась на спину, снова став просто совой. — Я думаю о том, — произнесла она, открыв глаза, и в них горел ледяной, яростный огонь, — что он нахуй никому из вас не нужен. Не как человек. Не как ум. Вам нужна картинка. Живая, дышащая, ебучая фантазия для мастурбации. Потому что свои-то мозги на большее не способны. Вам подавай приключение, да? Попасться на глаза, получить свою порцию его ледяного внимания, потрогать эту вашу «идеальную двадцатку» и потом хвастаться, как вы «покорили неприступного». Вы даже не понимаете, с кем хотите играть. Он не неприступный. Он — не игрок. Он — поле боя. И вы на нем — мыши. И если вы думаете, что он вас, тупых, напуганных мышек, хоть на секунду воспримет как что-то большее, чем шум в стене, то вы еще большие идиотки, чем я думала. Она выдохнула, ее грудь вздымалась. Говорила она шепотом, но с такой сконцентрированной злобой и презрением, что все трое отодвинулись, глаза у них стали круглыми. Даже Софи потеряла свою уверенную усмешку. — Блять, Эмили, — прошептала Алисия, побледнев. — Это же просто болтовня… — Это не болтовня! — перебила ее Эмили, уже не в силах остановиться. Все, что копилось с субботы, все раздражение от их тупости, от собственного предательского интереса, вырвалось наружу. — Это инфантильный бред. Вы своими слюнявыми фантазиями превращаете профессионала, который черт знает что прошел, в персонажа из порно-романа. Вы его унижаете. И себя тоже. И меня заставляете это слушать. Так вот, слушайте последний раз: он вам не по зубам. Не по уму. Не по еблу. Он для вас — как высшая математика для дошкольника. Вы можете пялиться на формулы и думать, какие они красивые, но вы нихуя в них не понимаете. И сова ваша, Гойл, — она кивнула на жалкую полуптицу-полугоршок, — тому доказательство. Потому что вместо того, чтобы учиться, вы сосете у себя в голове хуй учителя. Поздравляю. В классе стояла гробовая тишина. Не только за их партой. Весь класс замер. Потому что Эмили, увлеченная своей тирадой, в какой-то момент перестала контролировать громкость. И ее последняя фраза — «сосете у себя в голове хуй учителя» — прозвучала на весь кабинет, громко, четко и недвусмысленно. Эмили сама поняла это по внезапно наступившей тишине и по десяткам пар глаз, уставленных на нее. Ледяная волна ужаса прокатилась по ее спине. Медленно, очень медленно она подняла голову. У доски, возле своего стола, стояла профессор Минерва МакГонагалл. Ее лицо было высечено из гранита. Очки блестели холодным светом. Брови почти сошлись на переносице. В ее позе, в ее молчании было нечто такое, что заставило бы содрогнуться даже горного тролля. — Мисс Гранде, — произнесла МакГонагалл. Ее голос был тихим, но он разрезал тишину, как отточенный клинок. — Вы что-то хотели добавить к теме сегодняшнего занятия? Или, возможно, у вас есть более проницательные комментарии относительно… педагогического состава нашей школы? В классе никто не смел дышать. Пенелопа, Алисия и Софи сидели, вжав головы в плечи, стараясь стать невидимками. Эмили встала. Ее колени не дрожали, что было маленькой победой. Она выпрямила спину, глядя прямо перед собой, чуть выше головы профессора. — Нет, профессор. Никаких комментариев. Приношу свои глубочайшие извинения за… несвоевременное высказывание. — «Несвоевременное высказывание», — повторила МакГонагалл, и в ее голосе зазвенела сталь. — Я бы назвала это отвратительной, похабной выходкой, абсолютно неуместной в стенах этого класса и вообще в этом замке. Ваша речь, мисс Гранде, была переполнена ненормативной лексикой и непотребными намеками. И, что самое главное, — она обвела взглядом Пенелопу, Алисию и Софи, — судя по контексту, вы были не единственной участницей этого… диалога. Она сделала паузу, давая осознать всю глубину провала. — Слизерин, — произнесла она, и это слово прозвучало как приговор. — Минус пятьдесят баллов. Пятьдесят. За непристойное поведение, неуважение к преподавателям и срыв учебного процесса. По классу прошел тихий, подавленный стон. Пятьдесят баллов! Это был разгром. Катастрофа. — Что касается непосредственных участниц, — продолжала МакГонагалл ледяным тоном. — Мисс Гойл, мисс Флинт, мисс Розье и мисс Гранде. Вы все получите «неудовлетворительно» за сегодняшнюю работу. А после уроков, в шесть часов вечера, вы явитесь ко мне в кабинет для отработки наказания. Будьте готовы к длительному и, я уверена, очень полезному для вас времяпрепровождению. Садитесь. Эмили села, чувствуя, как каменеют не только ее мышцы, но, кажется, и внутренности. Она не смотрела по сторонам. Она уставилась в свою неудавшуюся трансфигурацию, но не видела ни совы, ни горшка. Перед глазами стояло лишь лицо МакГонагалл и, за ним, как призрак, — лицо Теодора Нотта. Холодное, оценивающее, презирающее ту самую «гормональную херню», которой она только что дала такой мощный выход. Остаток урока прошел в гробовой тишине. Даже МакГонагалл объясняла дальше материал сдержанно, как будто боялась спровоцировать новый взрыв. Когда прозвенел звонок, студенты вышли из класса так тихо и быстро, как будто там лежала чумная крыса. Эмили собрала вещи и направилась к выходу, когда голос профессора остановил ее: — Мисс Гранде, задержитесь на минуту. Пенелопа, Алисия и Софи шарахнулись прочь, даже не взглянув в ее сторону. Эмили подошла к столу, глядя в каменное лицо директора. — Профессор, я еще раз приношу… — Извинения сейчас неуместны, — отрезала МакГонагалл. Она сняла очки и протерла их платком, что было для нее редким жестом беспокойства. — Меня шокирует не столько лексика, хотя и она отвратительна. Меня шокирует источник. От вас, мисс Гранде, я ожидала бóльшего. Гораздо бóльшего. Вы демонстрируете интеллект, дисциплину, зрелость, нехарактерные для вашего возраста. И сегодня вы вели себя как… как расшалившаяся первокурсница из какого-нибудь задрипанного пансиона. Эмили молчала. Что можно было сказать? — Объектом ваших, кхм, «рассуждений», — продолжила МакГонагалл, надевая очки, — был, если я правильно поняла, профессор Нотт. Эмили почувствовала, как ее щеки загораются. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Профессор Нотт, — сказала МакГонагалл с особым ударением, — является ценным, хотя и… сложным членом нашего преподавательского состава. Он был принят на работу по моему личному решению, и я несу за него ответственность. Любые сплетни, любые непристойные разговора о нем — это удар не только по его репутации, но и по репутации школы, которая дала ему шанс. Я не могу и не буду этого терпеть. Вы поняли меня? — Да, профессор. Однозначно. — Ваше наказание сегодня будет суровым. Я намерена выжать из вас эту дурь до последней капли физическим трудом. И, — она пристально посмотрела на Эмили, — я сочла необходимым поставить в известность о данном инциденте самого профессора Нотта. У Эмили похолодело внутри. — Профессор, пожалуйста… — сорвалось у нее против воли. — «Пожалуйста» что, мисс Гранде? Не говорить человеку, что его обсуждают в похабном ключе его же ученицы? Он имеет право знать. Более того, он сам выразил желание встретиться с вами для разговора. Завтра, после уроков, в шесть вечера, в его кабинете. Будьте там. Теперь идите. И постарайтесь до шести привести мысли в порядок. Весть о том, что «Ледяная Королева Гранде устроила разнос подружкам с матами на всю аудиторию и слила Слизерину пятьдесят баллов», разнеслась по школе быстрее, чем Fiendfyre. К обеду это знал каждый. На Эмили смотрели по-разному: кто-то с ужасом, кто-то с восхищением («Наговорила же, блин!»), кто-то со злорадством. Сама она провела день в состоянии отрешенной автоматичности, выполняя задания, но не вникая в них. Ее обычная холодная маска дала трещину, и сквозь нее пробивался стыд — жгучий, унизительный. Но хуже всего было знание о завтрашней встрече. Шесть вечера. Его кабинет. Пенелопа, Алисия и Софи избегали ее как чумную. Вид у них был виноватый и злой одновременно — злой на нее, на себя, на ситуацию. В шесть часов, с тяжелым сердцем, они вчетвером стояли у двери кабинета директора. МакГонагалл вышла к ним, уже без мантии, в строгом платье. — За мной, — коротко бросила она и повела их по длинным, незнакомым коридорам, вглубь замка, в те его части, что использовались редко. Они пришли в огромное, пыльное помещение, похожее на заброшенную оранжерею или архив. Стеллажи до потолка были завалены сломанной мебелью, старыми чучелами животных, горшками с засохшими растениями, грудой книг, которые, судя по всему, уже никто не собирался читать. — Ваша задача, — сказала МакГонагалл, — привести это помещение в порядок. Рассортировать все по категориям: мебель — к той стене, книги — на проверку библиотекарю, биологические останки — для утилизации, магические артефакты, если найдете, — сложить отдельно и ни в коем случае не трогать. Работать будете до десяти вечера. Без волшебства. Вручную. Я буду проверять. Приступайте. Она развернулась и ушла, закрыв за собой массивную дверь. Четверка девушек осталась в пыльном полумраке, освещенном лишь несколькими слабыми шарами света под потолком. — Ну что, довольна? — первая нарушила тишину Пенелопа, зло сверкнув глазами на Эмили. — Благодаря твоей истерике мы тут теперь хуже домовых будем пахать. — Благодаря нашему идиотизму, — холодно поправила ее Эмили, снимая мантию и закатывая рукава. — Если бы вы не начали, ничего бы не было. — Ой, да мы просто болтали! — вскрикнула Алисия. — А ты тут как психанула! С хуями, с унижениями! Теперь мы все в дерьме! — Мы в дерьме были с того момента, как вы решили, что профессор Нотт — это тема для развлечения, — сказала Эмили, подходя к первому стеллажу. Пыль столбом встала вокруг. — А сегодня мы просто в этом дерьме утонули с головой. И завтра нас ждет продолжение. В шесть вечера. У него. Работайте. Может, хоть усталость поможет не думать об этом. Они нехотя присоединились. Первые полчара прошли в угрюмом молчании, нарушаемом только скрипом старых досок, шуршанием мусора и редкими ругательствами, когда кто-то ронял что-то тяжелое на ногу. Но физический труд, общая беда и пыль, забивающая нос, потихоньку смягчали атмосферу. — Блин, — выдохнула Софи, стаскивая тяжелое чучело гиппогрифа, у которого отсутствовало крыло. — МакГонагалл не шутила про «долго». Здесь работы на неделю. — Она сказала «до десяти», — напомнила Эмили, перекладывая стопку прогрызенных молью книг. — Значит, к десяти мы должны сделать достаточно, чтобы она осталась довольна. Концентрируйтесь. — А завтра… — тихо начала Алисия, и голос ее дрогнул. — К нему. Что он с нами сделает? — Не знаю, — честно ответила Эмили, останавливаясь и вытирая пот со лба грязным рукавом. — Но это будет не физическая уборка. Это будет… что-то другое. Разбор. Анализ. И, скорее всего, очень унизительный. — Он же не будет нас… бить? — с глупой надеждой спросила Пенелопа. — Он будет смотреть, — сказала Софи мрачно. — Этим своим взглядом, который режет, как нож. И говорить. Тихим голосом. И каждый его вопрос будет чувствоваться как пощечина. Я его так боюсь, блять. — Мы все его боимся, — неожиданно согласилась Эмили. — И в этом есть доля здравого смысла. Но наш страх — идиотский, животный. А его сила — в холодном уме. И завтра он, скорее всего, нам это продемонстрирует. Они снова погрузились в работу, но разговор о Нотте, теперь уже тихий и полный трепета, периодически возвращался. — А ты действительно так о нем думаешь? — спросила Софи, уже ближе к восьми, когда они, измазанные пылью и потом, делали перерыв, прислонившись к стене. — Что он… «поле боя». А мы — мыши. Эмили вздохнула, глядя на свои грязные руки. — Я думаю, что он человек, прошедший через что-то, что нам и не снилось. И он построил вокруг себя стену. Из дисциплины, из знаний, из этой своей… холодной эффективности. И наши попытки разглядывать эту стену и гадать, что за ней, смешны и жалки. Потому что мы даже не понимаем, из чего она сложена. — Но ты же… ты же тоже заметила, что он… — Пенелопа не договорила. — Заметила, — коротко бросила Эмили. — Он красивый. Привлекательный. В этом нет ничего плохого. Плохо — делать из этого культ и забывать, кто он и кто мы. Он — профессор. Мы — ученицы. И между нами должна быть дистанция. Не потому, что это правила. А потому, что это… безопасно. Для всех. Они помолчали. — Извини, — неожиданно и очень тихо сказала Пенелопа. — За то, что втянула. И за всю эту дурацкую болтовню. — Да, — кивнула Алисия. — Мы просто… не думали. — Я тоже виновата, — сказала Эмили после паузы. — Мне не нужно было так взрываться. Я потеряла контроль. И это непростительно. Особенно перед ним. Он это точно заметит. Внезапно дверь открылась. Они вздрогнули, ожидая увидеть МакГонагалл. Это была она. Профессор стояла на пороге, оценивая их скромный прогресс за два часа. На ее лице не было одобрения. — Остался час тридцать, — сухо констатировала она. — Я только что проинформировала профессора Нотта, что вы здесь. Он подтвердил встречу на завтра в шесть. И напомнил, что терпеть не может непунктуальности. Так что постарайтесь закончить здесь вовремя, чтобы успеть отмыться и прийти в должном виде. Удачи. Она снова вышла, оставив их в еще более гнетущей тишине. — Час тридцать, — прошептала Алисия, с ужасом оглядывая море хлама. — Мы нихера не успеем. Совсем. Она нас завтра сюда же вернет, наверное. Или того хуже… Эмили стояла, глядя на хаос. Усталость, гнев, страх перед завтрашним днем и полная бессмысленность этого каторжного труда наконец переполнили ее. Что-то внутри, та самая адисейская дисциплина, которая всегда держала ее в узде, на этот раз лопнула. Но лопнула не в истерике, а в холодном, яростном решении. — Нахуй это, — тихо сказала она. — Что? — не поняла Пенелопа. — Я сказала, нахуй это, — повторила Эмили, и ее голос зазвучал ледяным металлом. — Сидеть тут и перемазываться в пыли, когда завтра нас ждет… это. Чтобы МакГонагалл осталась довольна? Чтобы показать, какие мы послушные овечки? Нет. Она резко выпрямилась, и в ее позе появилась та самая опасная грация, которую они видели только на тренировках по Защите. — Но… магия запрещена, — испуганно сказала Софи. — Запрещена ею, — парировала Эмили. — А я сейчас нахожусь по ту сторону своего терпения. Встаньте назад. Она не достала палочку. Эмили подняла руки, ладонями к завалам. Ее лицо стало сосредоточенным, взгляд остекленел, устремившись куда-то вглубь. Она начала двигать руками — плавно, почти как в танце или сложном боевом искусстве. Левая рука описывала широкие, размашистые круги, правая — точные, отрывистые жесты. И комната ожила. Поднялась не просто пыль — поднялись предметы. Книги сами вылетали из груд, складывались в ровные стопки и медленно поплыли к designated стене. Сломанные стулья, столы, шкафы отрывались от пола, с них слетали паутина и пыль облаком, и они аккуратно пристраивались друг к другу. Чучела животных, мерзкие и пыльные, поднялись в воздух и плавно переместились в дальний угол, сложившись в мрачную пирамиду. Горшки с высохшими растениями очищались от грязи сами собой и выстроились в ряд. Это была не грубая магия взмаха палочки. Это была почти что левитация, управляемая чистой волей и тончайшим контролем. Эмили стояла в центре этого вихря упорядоченного движения, ее платиновые волосы развевались от исходящей от нее энергии, лицо было бледным и напряженным. Она не произносила заклинаний вслух. Она ими дирижировала. Пенелопа, Алисия и Софи смотрели, разинув рты, прижавшись спинами к стене. Они видели магию, но не такую, которой учили в Хогвартсе. Это было что-то древнее, более прямое, более… личное. Прошло минут пятнадцать. Когда Эмили наконец опустила руки, тяжело дыша, комната преобразилась. Всё было рассортировано, сложено, пыль сметена в углы. Помещение по-прежнему было складом хлама, но теперь это был организованный хлам. Работа, на которую у них ушла бы вся ночь, была выполнена за четверть часа. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Эмили. — Бля… — выдохнула Пенелопа, первая нарушив молчание. — Это… это как? — Адисейский контроль материи, — коротко бросила Эмили, вытирая пот со лба. Ее руки слегка дрожали от напряжения. — Без палочки. Основа основ. И да, МакГонагалл сказала «без волшебства». С технической точки зрения, палочку я не использовала. Софи тихо фыркнула, но в ее глазах был явный испуг и уважение. — А если она поймет? — спросила Алисия. — Поймет что? Что мы сделали работу? — Эмили пожала плечами, хотя внутри все сжалось. — Она придет, увидит порядок. Скажет «молодцы» или просто кивнет. Она не станет проверять каждую пылинку на магический след. У нее других дел хватает. — А завтра… — снова начала Пенелопа. — Завтра будет то, что будет, — перебила ее Эмили. — Но сегодня я не собиралась тратить последние силы на эту пыльную хрень. У меня есть, о чем подумать. Они молча просидели оставшееся время, приходя в себя. Когда в десять появилась МакГонагалл, она обвела взглядом прибранное помещение, брови ее чуть приподнялись от удивления. — Прилично, — произнесла она после паузы. — Очень прилично, учитывая время. Похоже, совместный труд пошел вам на пользу. Считайте, ваше наказание за сегодня отбыто. Не забудьте о встрече завтра. Шесть вечера, кабинет профессора Нотта. И будьте готовы к серьезному разговору. Ступайте. Дорога обратно в подземелья Слизерина прошла в почти полном молчании. Только когда они уже подходили к дверям своей спальни, Пенелопа не выдержала: — Эмили… эта твоя магия… она жуткая. И крутая одновременно. — Это не «магия», — поправила ее Эмили устало. — Это контроль. То, чему меня учили с пеленок. И да, возможно, я нарушила правила. Но иногда правила глупы. — Ты не боишься, что завтра он… выведет тебя на чистую воду? — спросила Софи. — По поводу сегодняшнего срыва в классе? Ты же ему фактически призналась, что считаешь их разговоры идиотскими. — Я призналась в этом МакГонагалл, а она передала ему, — сказала Эмили, останавливаясь у своей кровати. — Так что он уже в курсе. И его реакция… непредсказуема. Он может оценить логику. А может счесть за дерзость. Завтра узнаем. Они стали готовиться ко сну, движение воды в умывальнике и шуршание простыней были единственными звуками. — Значит, — тихо, уже из-за занавески своей кровати, сказала Алисия, — все-таки правда. То, что ты говорила. Он… не для игр. — Да, — ответила Эмили, гася свет у своей тумбочки. В темноте ее голос прозвучал особенно четко. — И завтрашняя встреча — не наказание в привычном смысле. Это экзамен. Экзамен на то, способны ли мы вообще понять, перед кем стоим. И если мы провалим его… то лучше бы нам остаться в том пыльном архиве навсегда. Потому что его презрение будет в тысячу раз хуже любого наказания от МакГонагалл. В темноте воцарилась тишина, тяжелая и полная невысказанных страхов. — Спокойной ночи, — наконец прошептала Пенелопа. Но Эмили не спала еще долго. Она лежала, уставившись в темноту, и в ушах у нее звучал его голос — не тот, который она слышала на уроках, а тот, каким он мог говорить завтра. Холодный. Аналитический. Беспощадный. Она готовилась к бою. И впервые за долгое время чувствовала не уверенность, а леденящий, щекочущий нервы страх неизвестности. Он был мастером неизвестности. И завтра она должна была встретиться с ним на его территории. Без права на ошибку.