Между учебниками и чувствами.

Среда казалась специально созданной для пыток ожиданием. Солнце, выглянувшее после дождей, было на редкость ярким и бессердечным, заливая коридоры Хогвартса насмешливым светом, в котором особенно четко виднелись следы вчерашнего позора. Защиты от Темных Искусств в расписании не было. Этот факт, который в любой другой день вызвал бы вздох облегчения, сегодня лишь растягивал время, делая каждый час вязким и тягучим, как патока. Эмили провела утро в состоянии отрешенной автоматичности, отвечая на вопросы, делая заметки, но ее мысли постоянно срывались в черную дыру, расположенную ровно в шестом часу вечера. Пенелопа, Алисия и Софи ходили за ней тенью, их обычно болтливые рты были сомкнуты. Они обменивались краткими, полными ужаса взглядами, когда проходили мимо кабинета Защиты по дороге на Зельеварение. Дверь была закрыта. На большом перерыве они сидели в углу Зала, ковыряя еду, а не едя ее. — Он, наверное, уже придумал, — мрачно сказала Пенелопа, ломая булочку на мелкие кусочки. — Что-нибудь утонченно-жестокое. Заставит отрабатывать щиты до потери пульса, а сам будет стоять и смотреть этим… взглядом. — Может, просто отчитает и выгонит? — слабо надеялась Алисия. — Нет, — покачала головой Софи. — Он не станет тратить время просто на ругань. Это неэффективно. Он сделает так, чтобы мы запомнили. Надолго. Эмили молчала. Она думала не столько о наказании, сколько о его словах в архиве, переданных через МакГонагалл. Он знал суть ее тирады. Он видел в этом «проницательность», смешанную с потерей контроля. Как он будет это обыгрывать? Как оценит? После обеда были Древние Руны, но даже загадочные символы не могли отвлечь ее от внутреннего отсчета. Стрелка часов двигалась с невыносимой медлительностью. В семнадцать тридцать, когда последний урок закончился, они вчетвером, как по команде, собрались у выхода из класса. Никто не предлагал пойти в гостиную или библиотеку. Они молча побрели в сторону кабинета Защиты, словно на эшафот. В семнадцать пятьдесят пять они стояли перед знакомой дубовой дверью. Коридор был пуст и тих. Звук их дыхания казался неприлично громким. — Боже, у меня ноги ватные, — прошептала Алисия. — У меня все ватное, — скривилась Пенелопа. Эмили смотрела на дверь, выпрямив спину. Страх был, но он был холодным, острым, как лезвие. Он заставлял ее сосредоточиться. Она приготовилась ко всему. Ровно в восемнадцать ноль ноль, без единого звука изнутри, дверь приоткрылась. Она не распахнулась — она просто оказалась не заперта, словно их уже ждали. Они переглянулись. Эмили сделала шаг вперед и толкнула дверь. Основной кабинет был пуст. Столы стояли ровными рядами, доска была чисто вытерта. В воздухе витал знакомый запах — дерева, пергамента и той неуловимой металлической ноты. Свет из высоких окон был уже вечерним, косым, он резал помещение на полосы света и тени. Дверь во внутренний кабинет была прикрыта. — Профессор? — тихо, срывающимся голосом позвала Пенелопа. Ответа не было. Они нерешительно прошли немного внутрь, сгрудившись у первого ряда парт. Тишина была абсолютной и давящей. В этот момент дверь внутреннего кабинета открылась, и он вышел. Теодор Нотт не был в мантии. На нем были темные брюки и простая серая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, рукава закатаны до локтей. В руках он держал сложенный лист пергамента. Он выглядел так, будто только что прервал какую-то работу. Его взгляд, янтарный и неспешный, прошелся по каждой из них, заставив внутренне сжаться. — По расписанию, — произнес он своим низким, бархатным голосом, который в тишине звучал громче любого окрика. — Это хорошо. Значит, способны на дисциплину, когда на кону стоит нечто более существенное, чем баллы. Он подошел к своему столу, положил пергамент, оперся ладонями о столешницу. Поза была расслабленной, но в ней чувствовалась готовая к действию сила. — Ну что же, — начал он, и в его тоне не было ни гнева, ни раздражения. Только холодная, аналитическая констатация. — Профессор МакГонагалл предоставила мне весьма… колоритный отчет о вашем вчерашнем обсуждении моей скромной персоны. Если опустить ненормативную лексику, которой, судя по всему, было больше, чем в словаре гоблина-докерса, суть сводится к тому, что я являюсь объектом ваших нездоровых фантазий и темой для похабных шуточек. Это так? Они молчали, не в силах вымолвить ни слова. Даже Эмили. Ее горло пересохло. — Я задал вопрос, — напомнил он тише. Один только сдвиг громкости заставил их вздрогнуть. — Да, профессор, — проскрипела Пенелопа. — Но мы не хотели… — «Не хотели» — ключевое слово, мисс Гойл, — перебил он, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее ледяную усмешку. — Вы не хотели, чтобы вас слышали. Не хотели потерять баллы. Не хотели оказаться здесь. Но очень хотели обсудить размер моего члена, технику постельных утех и то, как бы вы мне его отсосали. Правильно я резюмирую? Алисия издала тихий, похожий на писк звук. Софи покраснела до корней волос. — Мы… мы просто глупо шутили, профессор, — выдавила Пенелопа, глядя в пол. — Глупо шутили, — повторил он, кивая, как будто записывая этот факт. — На уроке. У профессора, которая пережила две войны и не терпит дураков. В присутствии всего класса. И, что самое забавное, — его взгляд упал на Эмили, — одна из вас все же сохранила остатки здравого смысла и попыталась, пусть и в крайне неприглядной форме, указать вам на вашу идиотизм. Но вместо того чтобы прислушаться, вы спровоцировали ее на эмоциональный срыв, который и привел вас всех сюда. Блестящая стратегия, девушки. Просто учебник, как делать всё наоборот. Он оттолкнулся от стола и медленно прошелся перед ними, его взгляд был тяжелым и оценивающим. — Ваша проблема не в том, что у вас есть гормоны. Они есть у всех. Ваша проблема — в полном отсутствии базового инстинкта самосохранения и понимания субординации. Вы превратили преподавателя, чья задача — научить вас не умирать, в персонажа своего дешевого романа. Вы размыли границы, которые здесь должны быть железобетонными. И тем самым вы сделали себя уязвимыми. Вы показали, что вами можно манипулировать через примитивные образы. В моей области такое незнание основ ведет к мгновенной смерти. Вам повезло, что вы пока сталкиваетесь только с моим разочарованием. Он остановился прямо перед ними. От него исходила почти физическая волна холодного, контролируемого презрения. — Вы думаете, я зол? Я не зол. Мне плевать на ваши фантазии. Вы для меня — шум. Но как профессор, я обязан реагировать, когда этот шум мешает учебному процессу и порочит репутацию кафедры. Поэтому наказание будет. Он выдержал паузу, дав им прочувствовать вес этого слова. — Вы все получите дополнительное эссе. Тема: «Роль дисциплины и субординации в выживании мага в условиях конфликта». Объем — не менее трех футов пергамента. Источники — не менее десяти, включая минимум два военных устава разных магических государств. Срок — до конца недели. Без единой грамматической ошибки и с внятными выводами. Это не только наказание, но и возможность кое-что для себя понять. Если, конечно, ваши мозги способны на большее, чем измерение воображаемых гениталий. Пенелопа, Алисия и Софи стояли, понуро кивая. Эссе на три фута… это был ад. Но это был ад на пергаменте, а не здесь, в этой ледяной тишине под его взглядом. Они уже были готовы схватиться за это, как за соломинку. — Теперь можете идти, — сказал Нотт, отворачиваясь от них, как будто они уже перестали существовать. — Мисс Гойл, мисс Флинт, мисс Розье. Жду ваши труды в пятницу. Трое девушек, почти не веря своему счастью, засеменили к выходу, даже не взглянув на Эмили. Дверь за ними прикрылась. Эмили осталась одна. Она почувствовала, как тишина в кабинете сгустилась, стала плотной, как вода. Он не обернулся, продолжая смотреть в окно на темнеющее небо. — А вы, мисс Гранде, задержитесь, — произнес он, не поворачиваясь. — У нас с вами есть отдельный разговор. Она замерла, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Это было ожидаемо, но от этого не становилось легче. Он наконец повернулся к ней. Его лицо было по-прежнему непроницаемым, но в уголках глаз, кажется, играли какие-то странные тени. — Ну что, — начал он, медленно подходя ближе. — Наша проницательная стратег. Наша… ценительница «полей боя» и раздатчица диагнозов «сосания хуя в голове». Эмили почувствовала, как жар ударяет ей в лицо. Он произнес эту фразу абсолютно спокойно, почти академично, и от этого она звучала в тысячу раз непристойнее и унизительнее. — Профессор, я… — начала она, но он поднял руку, останавливая ее. — О, не извиняйтесь, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота, которую она раньше не слышала — насмешка. Глубокая, холодная, почти что издевательская. — Это же был, по сути, крик души. Искренний протест против идиотизма. Я это оценил. Честно. Немного грубовато, конечно. Но образно. Очень… наглядно. Он стоял теперь совсем близко, и она видела, как в его янтарных глазах танцуют искорки какого-то perverse amusement. Его забавляла эта ситуация. Забавляло ее смущение, ее попытка сохранить достоинство. — Вы правильно все поняли, знаете ли, — продолжал он, и его голос стал тише, интимнее, отчего по ее спине пробежали мурашки. — Все эти их фантазии… это действительно инфантильная чушь. Шум. Как вы и сказали. Но, видите ли, в чем ваша ошибка? Он наклонился чуть ближе, и она уловила тот самый запах — дождя, дерева и стали. — Вы позволили этому шуму себя задеть. Вы вступили в дискуссию на их уровне. С их оружием. Матом и гиперболами. Вы снизились. И, что хуже всего, потеряли контроль. Позволили эмоциям взять верх над логикой. А что происходит с солдатом, который теряет контроль на поле боя, мисс Гранде? — Он погибает, — тихо ответила она, не в силах отвести взгляд от его глаз. — Именно, — кивнул он, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Он погибает. Или, в вашем случае, получает «неуд» и минус пятьдесят баллов. Что в стенах Хогвартса, пожалуй, даже хуже. Он отступил на шаг, давая ей передохнуть, но его насмешливый, оценивающий взгляд не отпускал. — Теперь о наказании. Профессор МакГонагалл, будучи женщиной принципа, считает, что главная зачинщица — в смысле, главный экспрессор негодования — должна быть наказана отдельно. Она оставила это на мое усмотрение. Эмили внутренне приготовилась к чему-то ужасному. К эссе на десять футов. К отработке в сто раз хуже архивной. — Вы будете мыть этот кабинет, — сказал он просто. Она моргнула, не поняв. — Извините? — Вы будете мыть пол, вытирать пыль с парт, приводить в порядок стеллажи с учебными пособиями, — повторил он, как будто объяснял что-то очень простое. — После ваших основных занятий. Каждый день в течение недели. Вручную. Без магии. Ровно час. Начиная с завтрашнего дня. Это, по мнению профессора МакГонагалл, должно помочь вам «остыть» и «обдумать свое поведение». А мне — поддерживать чистоту. В его голосе снова проскользнула эта хитрая, издевательская нотка. Он знал, что для нее, для ее гордости и интеллекта, мытье полов — унижение куда более тонкое и болезненное, чем любое сложное задание. Он заставлял ее опуститься до уровня самой примитивной, рутинной работы. И наслаждался этим. — Я… понимаю, профессор, — сказала она, с трудом выговаривая слова. — Я в этом не сомневаюсь, — ответил он. — Вы же у нас умная. Способная отличить «шум от полезного сигнала». Надеюсь, скрип швабры тоже не будет мешать вам думать. А теперь можете идти. Он отвернулся, снова демонстрируя, что аудиенция окончена. Эмили развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с облегчением и странной, колющей обилой. Он не разругал ее. Он… поиграл с ней. Показал, что видит ее насквозь, и нашел именно то наказание, которое ударит по ее самолюбию. У самой двери его голос остановил ее снова, тихий и насмешливый: — И, мисс Гранде… постарайтесь на этот раз сосредоточиться на тряпке. А не на… посторонних объектах. Мы ведь договорились об отсутствии шума, верно? Она замерла, почувствовав, как вся кровь снова приливает к лицу. Он не просто намекал. Он цитировал ее же слова, вывернув их против нее. Это была изощренная, холодная месть. Не оборачиваясь, она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь. В коридоре она прислонилась к стене, закрыв глаза. В ушах гудел его голос, в голове стояла картина: она, на коленях, со шваброй, а он где-то рядом, наблюдает с тем же насмешливым, холодным интересом. Неделя этого. Неделя унижения под его молчаливым, всевидящим взглядом. Когда она пришла в спальню, остальные трое уже были там. Они сидели на кроватях, бледные и осунувшиеся. — Ну? — сразу набросилась Пенелопа. — Что он тебе сказал? Что еще придумал? Эмили скинула мантию и села на свою кровать, смотря в пространство перед собой. — Эссе для вас, да? — уточнила Софи. — Да, — кивнула Эмили. — И для меня… отдельное. Я буду мыть его кабинет. Каждый день. Ручками. В комнате повисло изумленное молчание. — Мыть… полы? — недоверчиво переспросила Алисия. — Тебя? Но ты же… — Я же что? — резко оборвала ее Эмили. — Я слишком высокомерна для этого? Да. Он это знает. Поэтому и назначил. Это не про чистоту. Это про… смирение. Или про то, чтобы поставить на место. Не знаю. Она рассказала им, как он говорил, про его тон, про эти издевательские намеки, про то, как он цитировал ее же матерную тираду, заставляя краснеть. — Боже, — прошептала Пенелопа. — Он же… он же просто издевался. Не злился, не кричал. А… играл. — Именно, — сказала Эмили, ложась на спину и уставившись в полог. — И в этом весь он. Холодная, расчетливая жестокость. Он нашел самый болезненный способ. Не для тела. Для гордости. — И что теперь? — спросила Софи. — Теперь я буду мыть полы, — с горькой усмешкой ответила Эмили. — А вы будете писать эссе. И, надеюсь, все мы вынесем из этого какой-то урок. Потому что следующая наша ошибка, я подозреваю, будет стоить намного дороже. Она повернулась на бок, отгораживаясь от мира. Разговор затих. Скоро в спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием и скрипом старых кроватей. Но Эмили долго не могла уснуть. Перед глазами стояло его лицо с этими насмешливыми искорками в глазах. Его голос, произносящий те самые слова. Она чувствовала жгучую досаду, стыд и… что-то еще. Что-то вроде азарта. Он бросил ей вызов. Не в открытую. Изощренно, жестоко, по-своему. И она приняла его. Завтра начиналась неделя унизительного труда под его наблюдением. Но это была не просто уборка. Это был следующий раунд их странного, молчаливого противостояния. И она была настроена пройти его, не подав виду, насколько он ее задел. Она зажмурилась, пытаясь выкинуть из головы образ длинных, изящных пальцев, сжимающих тряпку. Не шум, сказала она себе. Шум. Но почему-то этот «шум» отзывался в ней странным, тревожным эхом.