Истощенье

❗Присутствует жестокая сцена❗

      "Здравствуй, Егор.       Надеюсь, эту записку читаешь ты. Если это так, то всё прошло по моему плану успешно. Мне жаль, что я не могу рассказать тебе всё и рассказать всё это лично, с глазу на глаз. В данный момент мы не можем пересечься. А сейчас конфиденциальность превыше всего, ведь никто не должен знать о том, что может произойти. Иначе всё обернётся полнейшим ужасом и крахом.       Первую записку, что я дал тебе, постарался очень сильно зашифровать и в этой разглагольствовать не буду. Хоть я и уверен в библиотекаре, которому доверил вручить эту книгу именно тебе, не хочу пренебрегать осторожностью. Нельзя, чтобы это попало в чужие руки. Да и я уверен, ты знаешь сам, что шутки с временем ой как плохи.       Теперь, прочти мои слова внимательно. Тебе необходимо добраться до Лагеря "Финик", что находится в где-то сотне километров от этой деревни. Там тебе нужно войти в здание администрации и найти информационную доску. Проберись уж как-нибудь через людей там, смена всё-таки будет, с большей вероятностью. В другое время отправлять тебя было бы совершенно невыгодно. Тебе нужно будет не попасться там. Лагерь — это лишь прикрытие. Взглянув на информационную доску, тебе станет известно о ты всё поймёшь, у тебя не останется больше вопросов. По крайней мере я на это надеюсь. Мы обязаны предотвратить то, что может произойти!       Я буду действовать параллельно тебе. Надеюсь, у нас всё получиться. Прошу тебя, только не медли, каждый день может быть на счету, ведь мне неизвестна точная дата произошедшего. В этой деревне на улице Комсомольская, в самом последнем доме, я оставил тебе немного помощи. Просто приди туда и отдай людям то, что я тебе недавно оставил. Они всё поймут и отдадут тебе вещи. Поспеши. И никому не говори ни о вещах, ни об этой записке!

Вскоре мы увидимся, Твой А.Л."

      В комнате было гнетущее настроение. Линч пустым взглядом втыкал в записку, пока руки его слегка подрагивали. Дрожь, сама по себе взявшаяся в конечностях, никак не отступала. Какой-то необъяснимый мандраж захватывал всё естество, Джон понимал, какие чувства испытывает Линч — пугающая растерянность тяжёлым камнем упала на его грудь. Лицо журналиста было полно непонимания, а голова вновь была наполнена кучей вопросов.       Казалось бы, очередная записка. Но эта самая чёртова записка не проясняет абсолютно ничего! Ответы на предыдущие вопросы так и не были найдены... Ладно, на самом деле, теперь парни точно знают, что А.Л. рассчитывает на их помощь. Но это капля в море, ведь теперь появились новые вопросы. Однако Джон не понимал, почему этот ублюдок был так уверен в том, что Егор пойдёт у него на поводу?       Можно предположить, что А.Л. знает Егора очень хорошо, поэтому он и подумал, что тот с большей вероятностью согласиться на эту чертовски сомнительную авантюру. Да ладно, как пить дать ясно, что А.Л. знает Егора. Но о какой "конфиденциальности" в таком случае может идти речь?! Есть кто-то, кто может навредить А.Л. и самому Егору с Джоном? К чему все эти игры? От кого им надо скрываться?       Почему А.Л. сделал всё так запутанно? К чему все эти шифровки? Почему он не может внести хотя бы долю ясности и повысить к себе доверие, чёрт возьми! Джона раздражало всё: бесило всё дерьмо, в котором они оказались, бесил этот А.Л. с его каким-то маниакальным наклонностями в сторону Линча. Ведь по-другому и нельзя объяснить то, почему журналист так и не понимает, кто такой этот А.Л., пока тот в свою очередь делает вид, будто Линч его старый и, чёрт возьми, чрезвычайно близкий знакомый.       Руки чесались от злости, хотелось отыскать этого грёбанного А.Л. и вдарить ему по роже как следует. Джон ненавидел неясность. Почему всегда, всегда все любят говорить загадками? Что долбанный Болтон, что временами Егор, у них это семейное? И этот А.Л. продолжает играться словами. Сходите туда-то, там-то будет информация, сходите сюда-то и там вы точно получите ответы. Да, конечно! Ну придут они в этот лагерь, может он и там решит только подкинуть вопросов, а не убавить их? сколько ещё он будет играть?       На совести этого урода уже столько моментов, когда парни могли просто-напросто погибнуть. Раз — они оказались на холоде без вещей порознь, два — они оказались здесь без какого-либо пропитания, три — их чуть не растерзала какая-то проклятая тварь! И после такого А.Л. всё ещё продолжает играть с их жизнями!       Джон ядовито сверлил комнату, не понимая как ещё сдерживается, чтобы не разразиться в оскорблениях и злости. Он наконец перевёл свой острый взгляд на Линча, что напряжённо сидел на койке. В этот раз они были тут только вдвоём. Увидев поникшего приятеля, в груди что-то неприятно заныло. Линч, казалось, только сильнее сжался под рассерженным взглядом писателя. Джон даже почувствовал некий укол вины, всё-таки он понимал головой, что Линч — последний на кого стоило злиться.       — Как же меня это раздражает, зачем мы вообще только прочли записку этого помешанного урода! А я ведь вообще-то волнуюсь, Линч! — Неожиданно слетевшие с уст искренние слова слегка озадачили даже самого Джона, но он быстро переключился. — Этот козёл без нашего ведома втянул нас в какую-то заварушку!       Джон, с негодованием выдохнув, сжал пальцы в кулаки и подошёл к окну. Ненависть так и бурлила в венах, ему хотелось по чему-нибудь конкретно вдарить. Однако писатель лишь стоял у окна, наблюдая за лесным пейзажем. На улице уже было темно, часов 7 вечера где-то. К его огромному сожалению, погода так и не сжалилась над ними: всё ещё небо было окутано тёмными облаками. Ну хоть снег не идёт, и на том спасибо.       — У нас не было выбора, Джон... — слабым голосом проговорил Линч где-то за спиной Джона. Писатель звонко и недовольно цокнул, опершись руками о подоконник. Холодный камень, покрытый краской, немного обжог ладони.       — Да, конечно! Конечно, у нас не было выбора! — воскликнул Джон с негодованием, даже не смотря в сторону журналиста. — Ты просто сам себе внушил это, Линч! У нас был выбор, но теперь его уже не исправить!       Повисло недолгое напряжённое молчание. Тихо, будто боясь издать лишний звук, тем самым ещё сильнее поднять градус злости, электрический обогреватель немного потрескивал. Резко отпрянув от подоконника, Джон задёрнул хлипкие полупрозрачные шторы, уже не вынося лесного и такого чужого пейзажа за окном.       — Он использует нас, разве это не очевидно? — вновь с повышенным тоном проговорил писатель, даже не думая о том, что кто-то может их и подслушать. Он развернулся лицом к Егору, что до слабых вмятин уже непроизвольно сжал дрожащий листок.       — Да, Джон, очевидно, — хрипло ответил Линч, что в моменте его голос, казалось, сорвался. Копна его мягких чёрных волос начала свисать, прикрывая собою лицо. Он уткнулся странно-усталым взглядом в записку, нервозно переминая ту в руке.       Весь журналист выглядел таким поникшим. Ну конечно, Линч начнёт винить себя, ведь это он, можно сказать, заставил писателя идти на поводу и у себя, и у А.Л. Вот только Линча тут вины гроши. Становилось понятно, что А.Л. грамотный манипулятор, который, конечно же, не постесняется воспользоваться добротой и живыми любопытством Егора.       У Джона сердце ёкнуло, пока разочарованные и виноватые глаза журналиста пытались отыскать что-то в полу. Писателю вдруг нестерпимо стало стыдно за то, что он кричал на Линча. Тот и так только-только пришёл в себя после всего, что они пережили. Только-только он оклемался от бушевавшей пару часов назад лихорадки, от погони, от страха и долгой дороги, а тут он, припёрся такой разозлённый.       Джон его, словно неумелого котёнка ткнул в молоко мордой, как будто тот и сам не понимает, что от него требуют. Да вот только котёнок-то всё понимает, просто молока он пить и не хочет. Вот и Линч прекрасно осознавал, что происходит, а Джон всё равно заставлял журналиста ощущать вину и нерешительность.       Нет, конечно, Джон считал правильным, что он бесился. Скорее, он считал это даже закономерным. Ну правда, как в такой ситуации он мог не злиться? Однако взваливать всё это на Егора — всего его эти эмоции и импульсивные обвинения — было чем-то неправильным. У журналиста тем более может ещё и голова заболеть от его криков, если, естественно, уже не заболела.       — Лан, Линч, — уже спокойно сказал Джон, чувствуя, как сочувствие и понимание начинает пронизывать всего его. Он не должен себя так вести. Это эгоистично. Им обоим непросто — это факт, но пуляться стрелами и искать виноватых из них двоих явно не сто́ило. Они вляпались в это вместе так или иначе, а соответственно и разбираться во всём будут вместе. Им придётся.       — В чём ты прав точно, так это если он эту муть затеял — значит, просто так не отвяжется, — выдохнул Джон, садясь рядом с Егором на койку так, что их плечи слегка соприкоснулись.       Писатель аккуратно взял подрагивающий листок из его рук и отложил куда-то в сторону. Надеясь уловить взгляд того и привлечь к себе его внимание, он осторожно положил свою руку журналисту на колено, в приободряющем жесте слегка погладив его. И это сработало.       Журналист поднял свой взор на Джона. Они встретились взглядами. Джон заколдованно смотрел в эти зелёные омуты, что с тоскливой виной смотрели на него в ответ. В желтоватом свете одинокой лампы накаливания они приобретали более тёплый зеленоватый оттенок, темнеющий ближе к краю радужки. Их тепло-зелёный цвет запечатлелся в памяти писателя, будто настил из крон деревьев, которые укрывали всех от яркого солнца, оставляли в безопасности, в тёплой защитной тени.       Он хотел окунуться в эти немного уставшие, но такие родные глаза, находившиеся совсем рядом напротив и блестящие так выразительно и так грустно. Ресницы журналиста трепетно дрожали, нервно пытаясь понять ответ на свой тревожный вопрос. Взгляд сквозил бесконечным сожалением, печалью и раскаянием. Ему хотелось знать, что Джон не злиться на него. Джон не злился на него.       В груди почему-то разрасталось жалостливое тепло и умиление так, что писатель даже совершенно не понял, как сжал руку на ноге журналиста чуть сильнее. Он не заметил, что слишком долго смотрел в эти дорогие глаза, за которые вчера нехило так испугался. Осознал это лишь тогда, когда прохладная ладонь журналиста легла поверх его. Это касание в миг словно обожгло и отрезвило.       Джон резко отпрянул, сглатывая какой-то испуганный ком, вставший поперёк собственного горла. Он поднялся с койки, ловля на себе растерянный взгляд Егора, что пришёл в полное замешательство.       — Я это, пойду, надо будет завтра раскидаться за наше тут нахождение и проживание, — нервно пробормотал писатель и немедля направился в сторону двери, неловко огибая кровать.       — Я потом расскажу тебе всё, — стушевался Джон, оборачиваясь через плечо на Линча и смотря на него в последний раз перед тем, как окончательно выйти. — Спокойной ночи, Линч.       Писатель словно физически ощутил на себе взгляд журналиста, представил его последующие недоумение и вопрос, читаемый в глазах. Он поспешно прикрыл за собой дверь. Начиная шагать по коридору, писатель чувствовал, как сердце в груди билось очень быстро, а ладони вспотели. Сам же Джон словно даже толком и не понимал, что успело произойти.       Щёки вместе с ушами горели. Дыхание окончательно сбилось, когда он быстрыми движениями спускался с лестницы на первый этаж. Он краем глаза уловил на себе такой же недоумевающий взгляд всё той же девушки на входе в госпиталь. Она, видимо, оторвалась от своих бумаг, когда заметила, как Джон пулей вылетает на улицу. Ну и чёрт с ней.       Джон не мог понять, что в одну секунду с ним приключилось. Да даже не просто с ним, а что в мгновение произошло в принципе. Теплого оттенка зелёные глаза не могли покинуть голову писателя. Легкое касание прохладной руки, такое нежное и осторожное, фантомно ощущалось до сих пор на тыльной стороне его ладони.       Эти глаза, это тепло рядом, это дыхание — всё словно пьянило. Не существовало сейчас, завтра и вчера. Был только этот миг, казалось такой нещадно короткий, но такой долгий, всё время крутящийся в голове. Он из раза в раз проигрывался перед глазами, повторялся словно заевшая пластинка. Любимая пластинка.       Джону стало так душно. Казалось, его организм в момент стал работать на пределе: его бросило в жар, какое-то неистовое волнение охватило его, а в голове творился сущий ужас непонимания и урагана чувств от ликования до ужаса. Он испугался до чёртиков собственных ощущений, и поэтому прямо сейчас переступил через порог госпиталя, откидывая тяжёлую деревянную дверь.       Вечерняя улица охладила его. Зимний воздух ударил в лицо, залегая на самое дно легких, остужая жаркое тело и горячее дыхание. В голову впилась прохлада, заставляя прийти в себя. Слабый морозный ветер слегка дул в лицо, покачивая растрёпанные кудри.       Джон брел по вечерней дороге ведомый чувствами, скорее, на автомате, не понимая толком куда его несут ноги. Мысли кружились в голове словно стая ворон, а в глазах периодически мерцал и рябил белый снег. Он отражал то свет слабой луны, что выглядывала из-за чёрных облаков, то едва ложащееся светлым пятном свечение из окон ближайших домов.       Голова ломилась от мыслей. Необъяснимый страх собственных ощущений и реакций сковывал писателя, что-то нечто новое и странное произошло. Нет, он, конечно, замечал такое ещё давно, он понимал это, однако такого неожиданного порыва ещё с ним никогда не случалось. Никогда такого не было, а потому он до последнего не хотел признавать, не хотел признаваться себе. В душе точно разразилась буря за этот короткий миг.       На своё собственное удивление, даже не следя за маршрутом, пришёл он к нужному дому. К "его" дому на ближайшие несколько дней. Тут он вновь понял, как ему захотелось по-настоящему домой. К ворчливому пьянице Дейлу, к вечно ответственной Лили, к авантюрному Лукасу, к Линчу в дом... Смотреть какой-нибудь фильмец, что-нибудь жуя, и просто наслаждаться моментом... Наслаждаться спокойным и тёплым временем проведённым с журналистом, наслаждаться им.       Джон быстро зашёл в дом, чувствуя покалывание на щеках и трепещущее сердцебиение, что не утихало в его грудной клетке. Он скинул сапоги, бесхозно забывая их где-то на пороге. Дальше он снял себя куртку, беспорядочно и равнодушно вешая её на толстый гвоздь, вбитый в стену. И вот наконец он прошёл в "свою" комнату.       Это чужое жилище встретило писателя холодной тьмой. С усталостью заваливаясь на кровать и вдыхая запах постели, что пахла той самой приятной деревенской пылью, он наконец-то позволил себе успокоиться и расслабиться. Сжав рукой одеяло, на котором он лежал, писатель наконец-то выровнял дыхание.       Спустя пару минут незаметно для себя он уснул, поддавшись накатившей на него усталости и истощению от всех этих эмоций, которые испытал он за этот день. Писатель даже не поужинал, пожалованной ему едой, что так услужливо ему предоставили местные. Пища так и осталась покоиться на столе.       Он вырубился, толком ни до чего не додумавшись. Всё ещё погружённый в странные чувства и ощущения он дремал. Джон давно подозревал это, давно закрадывались ощущения по поводу таких чувств в себе. Однако, он всегда находил всяческие отговорки самому себе. Теперь же он уверился в этом.       В прочем, утро вечера мудренее. А сейчас он просто устал, ему стоит отдохнуть.

***

      Джон подпрыгнул на кровати — неожиданно проснулся от резкого стука в окно. Стёклышки, вставленные в деревянные рамы, задребезжали под чьим-то усилием. Джон, явно этого не ожидавший, напугано распахнул свои веки, встречаясь лишь рассеивающейся темнотой помещения. Он перевёл свой слегка растерянный взгляд в сторону источника шума и заметил в окне какой-то тёмный расплывчатый силуэт, испуг сменился недовольством и некоторым раздражением.       Что-то несвязанно проговорив — писатель даже сам толком не понял, что именно он начал бурчать, — он кое-как нащупал спавшие куда-то на постель очки. Те оказались возле подушки, слава всему живому, целые и невредимые.       Надев их, он, наконец, смог разглядеть силуэт в окне — им оказался один из тех мужиков, которые помогли ему с Линчем спастись от той твари. Хотя Джон, скорее, запомнил этого человека потому, что от него нещадно разило куревом.       Его осунувшееся исхудалое лицо со впалыми глазницами не выражало в данный момент никаких эмоций, только лишь, возможно, всё то же недовольство, что и испытывал сам Джон. Возможно, оба были не особо рады ни раннему подъёму, ни предполагаемой встрече.       Мужик, видимо, заметив, что ему удалось разбудить писателя, побрёл куда-то от окна вдоль дома. И только спустя секунды до сонного сознания Джона дошло, что, вероятнее всего, пошёл мужик в сторону выхода. Подтверждением этих доводов послужило приглушённое стучание, очевидно, во входную дверь.       — Да иду-иду, — недовольно промычал Джон, поднимаясь с койки.       Мужик, разумеется, не услышав бубнежа писателя, всё так же с той же силой и интервалом стал долбиться Джону в дверь.       Голова писателя болела после вчерашнего, а усталость будто никуда и не делась. Это самочувствие напоминало ему то, будто бы он всю ночь бился в истерике, а на утро проснулся никакущий. Джон почувствовал новую волну недовольства, слушая этот раздражающий стук. Словно бы этот мужик стучал не к нему в дверь, а прямо по его голове. Тело неприятно ныло после сна в неудобной позе, а нога явно затекла, доказывая это пульсирующими покалываниями в икре.       На удивление, ему казалось, будто бы он во сне сам собой беседовал, пришёл к каким-то выводам по поводу всего, что вообще твориться и с ним, и вокруг него. Черепная коробка больше не ломилась от мыслей, как это было вчера. Он определённо помусолит у себя в голове все свои чувства, страхи и сомнения, но тогда, когда выдастся подходящее время.       Сейчас необходимо было разбираться не с внутренним мироустройством, а с насущными проблемами в виде что-то уже недовольно клокочущего мужика под дверью, какой-то вылазкой от Геннадия, тварями и долбанным А.Л.       Джон спросонья даже не удосужился натянуть на себя куртку. Протянув руку к двери и чуть толкнув её, удивился тому, что дверь оказалась закрыта, ведь писатель не помнил, чтобы закрывал её вчера. Покопавшись в своих воспоминаниях, в конечном счёте просто забив на это, открыл щеколду. Со всего маху распазив дверь, он мгновенно пожалел об этом: холодный ветер дунул прямо на него, а дверь, поддавшись потоку, вновь захлопнулась.       Тут же очнувшись, с писателя сошли остатки утренней дрёмы. И теперь уже он, недовольно цокнув, по-нормальному открыл дверь. На пороге мялся мужик, сверля снизу вверх писателя недовольным взглядом.       — Здрасте*, — вяло поздоровался Джон, скорее, ради приличия. Писатель ощущал, как утренняя стужа пробирает его до костей. Внезапно вернулись манящие воспоминания о тёпленькой постельке, о мягонькой подушечке и о... сне. Конечно, сне.       — Утра, кхэ-кхэ, — сиплым голосом ответил мужчина, хорошенько прокашливаясь. — Молодой, завтракай, полчаса на всё про всё, и дуй за мной: партизанский сбор устраивается.       — А я пока закурну*, — сказал человек, отходя от двери и доставая сигару откуда-то из внутреннего кармана вместе со спичками, а после без энтузиазма добавил. — Жду.       — "Чё за странный дед", — подумал писатель, смотря в спину мужчине. Он, стоя на холодном ветру, вначале попытался поджечь свою сигару спичками. После того как у него это не вышло, мужчина недовольно прокашлялся и сел прямо на старую лавку, усыпанную снегом. Не сметая снег... Он сел прямо на холодный снег.       Недовольно поёжившись, Джон закрыл дверь, наконец-таки переставая выстужать хату. Он побрёл внутрь дома, невольно оглядывая себя в настенном зеркале почти в полный рост. Кудрявые волосы были ещё сильнее взъерошены после сна, а лицо было слегка опухшим. Такой себе видок.       Писатель подошёл к умывальнику, быстро сполоснул лицо и направился к столу, на котором покоилась уже замёрзшая вчерашняя еда. Разогревать её было той ещё морокой в такой глуши, ибо начало двадцатого века микроволновками и иными подобными приборами не блистало.       — "Учитывая, конечно, что изначально её вообще изобретали, как оружие", — вспоминая когда-то прочитанную статью со сборником интересных фактов из неизвестного источника, писатель просто сел и начал есть холодную пищу.       Вкус из-за этого у неё был отвратным, а потому настроение писателя тоже заметно ухудшилось. Даже обычная тёплая картошка была вкуснее того, чем ему предстояло сейчас завтракать. К слову, он с каменным и заспанным лицом жевал какой-то диковинный для него суп с капустой и с каким-то ошмётками, напоминающими куриное мясо. Видимо, дела обстоят в деревне не так плохо, раз они даже чужаку смогли дать нечто, в каком-то роде напоминавшее мясо.       Он вышел к мужику одетый и укутанный в свою тёплую одежду, и они выдвинулись. Несмотря на то что проснулся писатель уже около получаса назад, он всё ещё оставался не в расположении духа.       Писатель поднял свой уставший взгляд в высь — было ясно. Редкие полупрозрачные облака плавали по утреннему розово-золотому небу. Холодный не то туман, не то дым окутывал леса, начинающиеся в паре сотен метров от деревни. Серо-белая дымка, застилающая деревья, сливалась с небом так, что было и не разобрать, где начинался горизонт, а где уже виднелись обычные облака.       — Слушайте, ээ, как вас там, дядь? — хотел было кое о чём спросить Джон, но совершенно не знал, как обратиться. Не то чтобы его шибко заботило, как этого мужика зовут, но обращаться к нему как "мужик, от которого за километр разит куревом" было бы как-то не очень, даже для Джона.       — Игоревичем зови, — сказал мужик, даже не посмотрев на писателя. — Не помню уже, как мать назвала, в документах как Игоревич и записан, как величали, так и назвался у товарищей в управлении.       Повисло молчание, потому что Джон на мгновение уже и забыл, что хотел спросить. Спустя несколько шагов он наконец-таки вспоминает, проклиная своё сонное состояние. Ну ничего, ещё сумеет взбодриться. По крайней мере, он на это надеялся.       — Дак чаво спрашивал-то? — прежде чем писатель успел открыть рот, задал вопрос в лоб мужчина. Джон же, которого буквально почти что перебили, почувствовал лишь толику привычного раздражения. Видимо, весь этот накопленный за несколько дней стресс начинает сказываться на нём... Он слишком рассеян, слишком раздражителен. Если так дальше и продолжиться, то ни к чему хорошему это не приведёт       — Вы, дядь, случаем не знаете, что за тварь-то на нас с Л... Егором напала? — спросил Джон, искоса глянув на Игоревича. У того будто ни одна мышца на лице не дрогнула.       — Эту не знаю, — кратко и невозмутимо ответил мужчина. Ответ Джона, понятное дело, не устроил. И вот в чём проблема сказать прямо и ясно?       — А каких знаете? — не унимался писатель, в это раз открыто смотря на Игоревича и давая понять, что просто так без нормального ответа он не отстанет.       — Да чёрт их бы побрал, — спустя паузу каких-то трудных раздумий, сказал мужчина, очевидно, подбирая, — С осени эти твари полезли откуда-то, чёрт их знает. Некоторые на собак похожи, а некоторые вообще ни то человек, ни то зверь какой. Точно уродцы.       — Из-за этих мразей и люди, и животный точно мухи мрут, — уже более тихо пробубнил мужик, однако писатель всё же смог расслышать того.       Это не было удивительным, если сложить дважды два. Геннадий и так дал намёк того, что эти твари, возможно, выкашивают целые поселения. Тогда понятно почему он с Линчем, во-первых, наткнулись на заброшенную деревню, а во-вторых почему постоянно натыкались там на мёртвых животных. А Джон ещё тогда не поверил сомнениям Линча...       Линч, он ведь до сих пор и не знает ничего ни о тварях, ни о вылазке. Джон вчера убежал от него, даже не успев ничего толком рассказать. В прочем, ладно, пусть тот отдыхает сначала и не забивает себе голову этой информацией. А писатель, как вернётся с вылазки, так и расскажет ему всё, а может даже и больше. Если, конечно, он узнает что-нибудь помимо того, что смог выпытать у местных на данный момент.       Что ему теперь известно? Так, допустим, этих тварей очень много. Допустим, они уничтожают целые поселения. Допустим... Допустим... Может об этом и писал А.Л? Они должны предотвратить что? Нашествие тварей? Но что-то тогда не сходиться? Как они должны предотвратить их нашествие, если оно уже началось? Или А.Л. всё-таки имел в виду не это? Может быть, он вообще не о существах писал. Но тогда про что? Что-то грядёт более ужасное помимо тварей?...

***

      Вскоре Джон заметил знакомую фигуру — Геннадий, стоящий около своего же дома. Там же стояло ещё три силуэта, в двух из которых, к своему огромному несчастию, Джон узнал парней. Ну тех, что ещё искоса глянули на него, когда он топал к Линчу.       Джон с презрением подошёл к компании, считая, что вылазка уже, определённо, испорчена. Рядом с этими придурками, что скусили гримасы, как только писатель появился, стояла какая-то девчушка с двумя небольшими косичками. Писатель искренне не понимал, за что те козлы так взъелись на него, но в принципе ему в таком случае быть это интересно и не должно. Возможно, это их нормальное состояние и они относятся так ко всем здесь.       Один из парней был низким, светловолосым и смуглым на кожу. Было достаточно необычно, ведь это был точно не загар, а натуральный цвет кожи. Ибо какой вообще загар, зима на дворе. Он своими карими глазами смотрел на Джона, явно узнавая его и прожигая в нём некоторую дыру. Второй же парень был высоким, каштанововолосым и крепким. Его голубые глаза косились сначала, то на своего приятеля, то на пришедшего Джона, то на других людей, собравшихся здесь.       — "Эдакие Биба и Боба", — пошутил про себя Джон, хотя всё ещё стоял с такой же серьёзной миной. Ему по большей части было всё равно на этих детей. Не, ну а что? Он же явно их старше.       Вышел из своих мыслей писатель только тогда, когда его позвали. Ну, не с первого раза, конечно, он осознал это, ибо на имя "Давид" он в жизни не откликался ни разу ещё.       — ...го Давидом звать. — Обрывки речи главного донеслись до писателя. — А эту девушку Наталья.       — Да, но можете Таша, мне так привычней! — звонко сказала девушка, переминая в руках, укутанных в вязанные варежки, лямки походного рюкзака.       Неожиданно Игоревич, успевший отойти от Джона, начал перекидываться парой слов о чём-то с Геннадием. Тот как-то чересчур серьёзно кивнул ему. Джон нахмурился: это выглядело максимально подозрительным. Стоило и раньше ему понять, что этот Игоревич приближен к Геннадию.       Нельзя писателю упускать то, что никто ему здесь не друг. Держать в уме, что доверять этим людям, а в особенности главному не стоит. Теперь писателю показалось неправильным, что он пытался расспрашивать Игоревича о тварях. Геннадий не хотел, чтобы Джон знал о чём-либо. Какое-то скользкое опасение закрадывалось внутри, но писатель не обратил на него должного внимания. Данная странность и явные недомолвки оказались в мгновений забытыми, ведь главный возобновил свою речь.       — В посёлке том всего 4 здания "деревяшек". Когда-то станцией это место было, но сейчас из-за нового пути, там уже давно не ходит ни единого поезда. А нынче так и вовсе заброшенным и это место стало. — Геннадий перевёл взгляд на Ташу. — Наталья там всё знает, местная, так что в случае чего девушку не обижать и слушаться, лбы!       — Осмотрите всё как следует, добудьте больше информации. До завтрашнего утра, чтобы у меня в кабинете, — после своих изречений, он неестественно дружелюбно и как-то сдержанно махнул вслед уходящей группе. — Удачи, товарищи.       Они пошли, пошли без оглядки. Дорога длилась около двух часов, и, пока они ступали по снежной дороге, осматривая природные зимние пейзажи вокруг, солнце уже поднялось из-за горизонта и освещало землю. На удивление, было достаточно тепло, может, из-за движения, а может, погода сегодня была удачнее. За всё время пути они почти не разговаривали, вернее, не разговаривал Джон, как и сами впереди идущие парни, что лишь редко перекидывались парой фраз. Болтала лишь Таша.       Уже в первые пятнадцать минут пути Джон понял, что это была болтливая, энергичная и очень прилипчивая девчонка. За эти же 15 минут он успел узнать о ней кучу в корне бесполезной информации. Например, о её 18-летнем возрасте, о некоторой родословной, о учёбе и прочей-прочей биографии. Многое он и не уловил из того потока слов, что сыпались на него и пацанов, шедших неподалёку. У пацанов, к слову, обнаружился пистолет, о котором, как Джон понял, Геннадий точно не знал.       Молодая и вечно о чём-то разговаривающая девушка была словно какой-то назойливый фоновый шум, на который писатель зачастую не обращал внимания. Он всё шёл и думал, размышлял. Почему всё так резко пошло под откос? Вроде бы ещё позавчера он мог нормально взаимодействовать с Линчем, тогда что на него нашло вчера?       Нет, он прекрасно осознавал, что они с Линчем очень близки. Их крепкая пусть и сложная дружба строилась на протяжении многих лет. Линч всегда вызывал в Джоне во истину тёплые чувства. Да что уж сказать! Всё семейство Линч могло этим похвастаться, ведь... Джон и правду считал их своей семьёй. Настоящей семьёй, которую он впервые в жизни обрёл.       Все эти люди за эти несколько долгих лет стали очень близки и ценны для него. Он был очень признателен и предан им, как и они ему. Джон правда считал, что любит их всех безусловно и сильно. Как можно не любить настоящую семью, что так радиво приняла его и подарила то, чего ему не хватало всю жизнь— тепла и поддержки? Но...       То, что произошло вчера не было ошибкой, усталостью и разбушевавшийся кровью из-за А.Л. Он, возможно, понимал свои чувства ещё давно, да вот только признавать ни сил, ни воли не было. Вчера же было лишь явное и открытое подтверждение всех своих догадок, строящихся на протяжении многих лет.       Все его чувства — не просто привязанность. Они не просто забота, волнение из-за важности Егора Линча в его жизни как лучшего друга и напарника. Это самая настоящая, мать его, влюблённость. Влюблённость искренняя, неподдельная и живая. Влюблённость, переходящая в тёплую, нежную и сильнейшую любовь к журналисту. Только при одной осознанной мысли об этом, внутри что-то возгоралось и трепетало.       Однако... Нет, писатель не знал, что делать с этим. Не знал, что делать с собой и своими чувствами. Ему не хотелось бы потерять... Потерять Линча, потерять семью, что обрёл недавно из-за своих глупых чувств!       Потерять навсегда... Больше всего ему было страшно увидеть в глазах этих людей разочарование и отвращение... Увидеть это в глазах Линча. И эта мысль заставила холодок пробежать по спине.       Ладно, Джон, вероятнее всего, драматизировал. Линч бы навряд ли смог как-то негативно отнестись к Джону, узнай он об этом... Линч тоже ценит Джона и дорожит им... Писателю просто хотелось верить в лучший исход. Они ведь с Линчем никогда не затрагивали подобную тему, хотя, казалось, два "холостяка", живущие бок о бок и проходящие через тучу разного рода испытаний. Но нет, ни разу они не обсуждали что-то подобное.       Вероятнее всего, Джон как обычно пустит всё на самотёк. Ведь разобраться в себе процесс явно не быстрый... Это могло, вероятно, по...       — Вот! Мы почти пришли! — прямо рядом с правым ухом писателя воскликнула Таша, резко поднимая свою руку вверх и указывая куда-то рукой.       Джон недовольно поморщился, будучи сбитым с мыслей, но всё-таки посмотрел туда, куда указывала Наташа. Впереди он увидел, по ощущениям, около тридцати, частных участков и целых четыре кирпичных четырёхэтажных здания, одно из которых принадлежало станции и выходило на перрон; другое являлось, очевидно, госпиталем; а два других, по характерным балконам, являлись жилыми. Поправочка, когда-то являлись жилыми.       — Так, значит, мы с Давидом идём вначале осматривать здания... эээ... ну в общем станционные, — начала говорить Таша, активно что-то ища у себя в рюкзаке. — А вы, ребята, идёте осматривать жилые каменки.       — Вот! — наконец-то Таша со дна своего рюкзачка смогла вытянуть пару... раций! Самых что ни на есть раций старого типа.       — Это мне ещё... отец их завещал. Он в милиции работал здесь. Они старые, но всё ещё матёрые. Одна рация на двоих, так что старайтесь не разъединяться, — добавила она, тыкая и крутя какие-то кнопочки. Настраивала.       — Думаю, на радиус моего станционного посёлка их должно хватить! — закончила, наконец, лепетать Наташа и вручила одну рацию парням, а другую передала Джону, что вздыхая, принял устройство. Ну теперь зато у них есть средство связи, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств, попросить помощи друг у друга.       — Да хорош, мы пошли, — бросил темноволосый парень, как-то странно глянув на рацию, а после запихнул её в карман куртки. Окинув взглядом Джона и Наташу, он развернулся, не сильно дёрнул своего друга за рукав. Они начали шагать в сторону, указанных Ташей зданий.       Джон, лишь фыркнул вслед этим недоумкам, пожелав им, конечно, всего самого замечательного. Какое-то подозрительно смятение вновь охватило его. Словно эти парни замышляли нечто. Или у него уже начинала развиваться паранойя? Все-то у него подозрительные, и Геннадий с Игоревичем, и эти недоумки, и А.Л. Хотя ладно, насчёт последнего он и не сомневался.       — Слушай, эээ, Таша? — обратился Джон к девушке, что с искренним интересом подняла на него свои голубые глаза, когда они зашли на первый этаж вокзального здания. — Ты же местная, да? Что здесь случилось?       — Ну, ни для кого не секрет, что нашу область заполоняют твари, — из далека начала Наташа, однако видно было, как её энтузиазм слушать вопрос и отвечать на него заметно поубавился. — Никому не известна первопричина их появления, бабки говорят какую-то религиозную или суеверную муть, но я ж в это не верю.       — Ну и, кхм. — Она перебирала какие-то шкафы в одном из первых попавшихся кабинетов, куда писатель с ней заглянул. — Моя родная станция не стала исключением. Я жила вон в той квартире.       Проговорила она, отойдя от забитых бумагами шкафов и приблизившись к единственному окну в этом маленьком помещении. Она указала в дом напротив через разбитое окно.       — Эту квартиру выдали моему отцу, ну, как госслужащему, должен знать. Однако... В один день... Эти твари заполонили наш посёлок. Их было четыре или пять, — проговорила Таша, тяжело вздохнув и развернувшись лицом к Джону, смотря на него своими голубыми глазами. — Они все были разные... Сама я видела хорошо только большую, смахивающую на медведя. Она моего отца и... Ну в прочем это уже и не стоит вспоминать. Он был хорошим человеком.       Она отвела свой взгляд, замолчав на секунду. После писатель услышал тяжёлый вздох со стороны девушки. Наталья двинулась прочь из этого кабинета, начиная вместе с писателем просматривать другие помещения.       — Так вот, мама тогда посадила меня на поезд приближающийся, это ещё осень была. А я потом сама с него и спустилась, как поняла, что недалеко от деревни бабушки моей. Мама, наверное тоже умерла. Вот так и осиротела я... — Джону почему-то стало жалко её. Отчасти он и сам понимал, что она чувствует. Ему тоже было страшно потерять свою семью, которую он совсем недавно обрёл... Потерять Линча во всех смыслах.       — Сейчас, возможно, кто-то сбежал отсюда, кого ноги могли унести, а кто-то так и слёг здесь. Эти твари кровожадные, точно бешеные. Каждая словно напоминает какого-то зверя, но... так или иначе, она им не является. Это что-то более страшное и отвратительное, — эмоционируя под конец, с отвращением сказала она.       Джон задумался. И правда, та гадина, что напала на них с Линчем, больно похожа была на волка. Только какого-то не такого. Более крупного, осунувшегося и какого-то очень потрёпанного. Возможно ли то, что когда-то эти чудовища были обычными животными? Но что тогда случилось, раз они превратились в это?       — Разделяемся? — спросил, наконец, Джон, когда они подошли к одной из лестниц в этом здании.       — Ты на верхних, я на нижних — сказала Таша и, даже не посмотрев на писателя, пошла дальше по коридору. Кажется, ей было очень тяжело рассказывать Джону такую часть своей жизни.       Джон пошёл по деревянной скрипящей лестнице вверх, решив, что не доставать девушку будет, как минимум, самым правильным и человечным вариантом из всех имеющихся. Ступая вверх, писатель ощутил, как лестница хрустнула под его ногами из-за заледенения.       В какой-то момент, поднимаясь по лестнице, Джон почувствовал, как его опора под ногами перестаёт быть опорой и он опасно накреняется корпусом назад. Почти что падая, он рефлекторно хватается за перила, которые так же выскользают из под его рук.       — "Как же я обожаю лестницы!" — С отрезвляющим холодом удерживая руками себя на ногах, с сарказмом заметил Джон. Он чуть поскользнулся на долбанной гололедице. Нервно сглатывая, писатель решает, что пора бы заняться делом, а не думать о посторонних вещах. В первые за этот день.       Он поднялся на самый последний этаж, чётвертый. Побродив немного по этажу и заглянув почти во все комнаты, он наконец понимает. А что он собственно ищет? Какая у них задача? Какую информацию требует от них Геннадий? Какая-то тревога начинает разрождаться внутри писателя.       Он зашёл в одну из крайних комнат, ощущая, как живот немного начинает крутить. Джон искренне не понимает, что так заставило его напрячься. Решая хоть как-то успокоить внутреннее беспокойство, писатель заглядывает в окно. Он смотрит на чистое голубое небо, после опускает взгляд вниз, на их собственные следы на снегу. Однако нечто странное привлекает его внимание.       Дышать становиться труднее. Какой-то страх начинает ползти в самое сердце писателя, ведь помимо четырёх пар человеческих отпечатков ног было ещё и...       — ААА! — Писатель крупно вздрагивает, распахивая свои глаза. Женский крик раздаётся откуда-то снизу, заставляя писателя чувствовать, как всё тело в мгновение напрягается.       — Таша? — вопросительно слетает с уст Джона, который, мгновенно обернувшись ко входу в помещение лицом, застывает на месте.       Только лишь спустя долгие секунды затишься до него доходит вся ненормальность происходящего. Ему нужно что-то срочно предпринять. Он вспоминает о рации, покоящейся у него в кармане, и с каким-то разгорающимся внутри страхом он достаёт её.       — Приём, чуваки, — говорит писатель, осторожно начиная подходить к выходу из комнаты, прислушиваясь к каждому шороху и стараясь не издавать лишних звуков. Однако после этого выкрика всё затихло. Стояла будто мертвенная тишина. Чёрт возьми! А у него даже никакого оружия с собой нет!       — У вас же пушка? Идите сюда скорее, тут Таша только что кричала, — говорит он, крадясь по коридору и чувствуя, как сердце в грудной клетке начинает биться тревожней, — Кажется, здесь...       — Приём? — подойдя к лестнице и услышав какое-то глухое эхо, повторяет он, понимая, что ответа так и нет. Холодный пот начинает бежать по телу, когда он спускается по лестнице вниз в томительном ожидании, не понимая, что ему следует делать.       — Приём, прости, но мы только и мечтали, что свалить с той деревни, так что бывай, каждый сам по себе, — спустя томительные минуты, наконец-то, раздаётся по рации, когда Джон уже добирается по скрипучей лестнице вниз, на первый этаж.       — Алло! — Вновь нажимает на кнопку подачи сигнала Джон, конкретно офигевая от услышанного. — Приём, уроды! Тут возможно эта тварь, которая сейчас убивает вашу подругу!       — Приём, мать вашу! — яростно шепча это в рацию, Джон, в конечном счёте, швыряет её куда-то на пол, из-за чего та с глухим треском рассыпается на запчасти. — Чёрт-чёрт!       Писатель, судорожно бегая взглядом по лестничному пролёту, находит какую-то металлическую палку, вероятнее всего, отвалившуюся от перил. Он перехватывает её как можно крепче, не зная на что надеяться, чтобы эта тварь его услышала и отстала от чудом, возможно, спасшейся Наташи, или же не услышала его.       Неизвестность пугала. Писатель не знал, что предпринять. Руки в перчатках, держащие увесистую поручень, взмокли. Эта палка навряд ли сможет обеспечить ему или девушке полную безопасность. Сердце стучало в рёбрах, а адреналин холодными волнами разливался по телу. Что делать? Что делать? Где эта тварь?       Он прислушался, лишь собственный гул стоял в ушах. Больше никаких криков и никаких звуков твари не было. Рискуя, с клокочущим от страха сердцем он выглядывает в коридор. Пусто. Пустой, заброшенный, каменный коридор, сквозящий холодом. Нервно сглатывая, писатель медленно начинает шагать, чувствуя как его руки трясутся, а его самого трусит.       Медленно, с замирающим дыханием проходя по этому каменному коридору, вдалеке он слышит какие-то хлюпающие звуки. Покрепче перехватывая палку, он собирается с мыслями и идёт прямо к источнику этого неприятного звука. И вот, со всей силы уже сжимая в руке металлический стержень, он заворачивает в одну из комнат, так и застывая на пороге.       Он видит тварь. Устрашающее нечто сходит на неестественно большую лисицу, стоявшую спиной ко входу. Шерсть её лосниться и выглядит блеклой, какой-то ненормально тёмной, с частыми проплешинами. Тварь, казалось, не обращает никакого внимания на происходящее вокруг. Она лишь кровожадно чавкает, пачкая всё долбанное помещение в крови. Ошмётки плоти валяются вокруг этого чудовища, создавая отвратную картину, из-за которой желудок сведит в судороге.       Джон, не сумев сделать и вздоха, застывает. Потрясение и оцепеняющий ужас захватывают его, однако, ненадолго. Чувствуя, как собственные ноги подкашиваются от напряжения, он сжимает металлическую палку обеими руками. Борясь с отвращением и страхом, он делает смелый выпад вперёд, хорошенько замахиваясь.       Деревянный пол помещения трусливо хрустнул под его ногами, привлекая внимание твари. Лиса, в мгновение обернувшись, замечает его. Бешенный взгляд, один лишь миг, сверкнувшая в сознании писателя окровавленная мощная челюсть, и эта сволочь уже впивается в ногу Джона, начиная резкими мотаниями головы, разрывать плоть.       Писатель закричал от боли, сваливаясь на пол. Непроизвольно, он выпустил из руки металлическую балку, что со звоном отскочила от бетонной стены, укатываясь куда-то в противоположную сторону от него. Джону на мгновение показалось, что это конец. Боль пульсирующим движениями проходилась по телу, и как бы писатель не старался пнуть тварину посильнее, та не размыкала свою челюсть. Кровь хлынула из-под пасти, стекая горячим потоками по ноге на пол и пропитывая штанину.       Невыносимо больно впившись, существо с яростным рыком продолжало изводить писателя, пока тот отчаянно пытался отцепить её от себя. С ужасающей болью и искрами перед глазами, он продолжал отчаянно брыкаться, на издыхании прикладывая как можно больше своей собственной силы, чтобы оттолкнуть от себя острое клыкастое нечто. Однако тварь лишь сильнее прокусывала и изрывала его плоть, пока перед глазами уже начинали мерцать разноцветные круги болевого шока.