Яд со запахом корицы

Одри вышла на тротуар, держа в руках таинственный конверт. Она еще не успела решить, открывать его сейчас или позже, как прямо перед ней, бесшумно подъехав с обочины, замер черный легковой автомобиль. Дверь машины распахнулась, и из-за руля резко высунулась Фелония. Ее лицо было бледным и напряженным, без свойственного ему саркастичного выражения. — Садись. Быстро, — ее голос был сдавленным, полным нетерпения. — Не хочу, чтобы нас здесь видели. Будучи в замешательстве от увиденного, Одри замерла, прижав конверт к себе, но почувствовав острое беспокойство, послушно нырнула в салон. Дверь пассажирского сидения захлопнулась, и почти сразу мощный автомобиль рванул с места, плавно растворяясь в пейзажах улиц. Фелония бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида и скользнула глазами по конверту в руках Одри. — Уже смотрела, что там? — спросила она, не сводя глаз с дороги. — Нет еще, — прошептала Одри. Подозрения и любопытство пересилили. Она разорвала край крафтовой бумаги. В конверте не было ни денег, ни угроз. Внутри Лежали несколько листов качественной бумаги с логотипами. Одри вытащила их. Это было официальное приглашение на собеседование и рекомендательное письмо. Взгляд зацепился за название: «Chronicle Media & Investigative Group». Это было солидное, уважаемое журналистское агентство, занимающееся судебными расследованиями. Приглашение было адресовано лично ей, Одри Браун, на позицию младшего редактора и исследователя в отдел долгосрочных проектов. В рекомендательном письме, подписанным некой Элеонор Кэррингтон, перечислялись ее «наблюдательность», «аналитический склад ума», «умение работать с информацией» и всё тому подобное - формулировки были общими, но невероятно лестными и убедительными. Одри подняла шокированный взгляд на Фелонию. — Что это? Откуда ты... Как у тебя это вообще получилось? Фелония резко свернула в переулок и наконец припарковалась. Она выключила двигатель и повернулась к Одри. На ее лице заиграла довольная улыбка. — Работая в полиции, учишься не только стрелять, — она хмыкнула без юмора. — Учишься находить информацию о людях, их занятиях и их мечтах. — Она кивнула на бумаги. — Я знаю, что ты училась на журналистику. Знаю, что ты вряд ли хотела работать в той...Пыльной конторе, которая специализируется на написании никому не нужных статей о вреде хот догов. Явно не так ты представляла свою жизнь, до того как все пошло под откос... Одри не могла вымолвить ни слова, ее взгляд бегал по строчкам, написанным на гладких листах. — А рекомендация... — Фелония отвела взгляд, глядя в лобовое стекло. — От одной очень хорошей знакомой. Вернее, от женщины, чью жизнь я когда-то спасла, и она осталась у меня в долгу. И я решила, что этот долг лучше потратить на что-то стоящее. На выходной билет для кого-то, кто еще не до конца погряз в этом дерьме. Она снова посмотрела на Одри, и в ее темных глазах промелькнул тёплый огонёк надежды. — Это твой шанс, Одри. Настоящий. Без притворства, без лжи. Там тебе не придется никого соблазнять. Только работать головой. Тот самый мир, куда ты когда-то хотела попасть. Он существует. И путь в него сейчас у тебя в руках. Одри сидела, не в силах оторвать взгляд от официального приглашения. Слова сливались в одно белое пятно, а в голове стоял оглушительный гул. Chronicle Media & Investigative Group. Младший редактор и исследователь. Для неё это были не просто слова. Это были призраки. Призраки той жизни, которая оборвалась так и не начавшись, когда её выгнали из университетской газеты за «недостаток пробивных качеств», когда Дэн бросил ее со словами о наивности и несостоятельности, когда мир начал казаться для неё закрытым и враждебным.. За время в работы в агенстве она самостоятельно и осознанно похоронила эти мечты. Задвинула их в самый дальний угол сознания, заставила замолчать шепот о справедливости, правде, настоящих историях. Вместо этого она научилась другой правде - правде манипуляций, лжи во спасение, правде о том, что силу можно брать не талантом, а хитростью. Она смирилась с тем, что ее «работа головой» теперь - это расчет улыбки, взгляда, интонации, это анализ слабых мест в броне очередной «жертвы». И вот этот призрак материализовался у нее в руках. Тяжелый, осязаемый, пахнущий не старыми книгами и пылью архивов, а свежей типографской краской и...возможностью. Это было так неожиданно, так нереально, что ее разум отказался это обрабатывать. Она чувствовала не радость, а леденящий ужас и ошеломляющую пустоту. Куда деваться с этим? Что с этим делать? Как теперь вернуться в мир, который она уже мысленно предала? — Я не прошу ничего взамен. Голос Фелонии, тихий и неожиданно лишенный привычного сарказма, врезался в ее мысли, как острый нож. — И не прошу делать выбор прямо сейчас. Одри медленно, как сквозь воду, подняла на нее глаза. В темных, всегда таких насмешливых глазах азиатки она увидела нечто совершенно иное: усталую, почти болезненную серьезность. — Просто... в тебе я увидела себя, — продолжила Фелония, глядя куда-то мимо нее, в пространство за лобовым стеклом. — ту, у которой горели глаза. Которая искренне, по-дурацки, верила, что всего можно достичь честным трудом. Что можно гордо носить значок и защищать людей. Что справедливость — это не просто слово. — Она горько усмехнулась. — Пока жизнь не объяснила, в каких местах на самом деле рождается эта «справедливость». Я опоздала. Для меня этот поезд ушел, когда я сломала нос тому ублюдку в кабинете. Но ты... ты еще стоишь на перроне. И пока не села в этот поезд до самого ада. Поэтому я и решила... немного тебе помочь. Пока не поздно. Пока ты не наделала ошибок, о которых потом будешь жалеть каждую ночь, глядя в потолок. Она резко дернула ручку двери и вышла из машины. Холодный воздух ворвался в салон, заставив Одри вздрогнуть. Фелония обошла машину и открыла ей дверь. — Вылезай. Зависнуть от шока можно и потом. А я, между прочим, голодна. Только теперь Одри, машинально выбравшись из машины, огляделась по сторонам. Они стояли у небольшого, но стильного ресторана в итальянском стиле с красно-белым тентовым навесом. — И у меня здесь, — Фелония снова обрела свой привычный, слегка саркастичный тон, но в нем теперь чувствовалась какая-то хрупкость, — встреча с одним... давним знакомым. Нужно обсудить пару рабочих моментов. Так что, составишь компанию? Ну, или хотя бы посидишь, пока не придешь в себя. А то ты выглядишь так, будто тебе предложили работу не журналистом, а космонавтом. Дверь ресторана открылась с тихим перезвоном, и мир снаружи - холодный и тревожный - остался за их спинами. Пространство внутри дышало спокойствием и теплом. Высокие потолки, выкрашенные в цвет старого пергамента, визуально расширяли зал. Стены из грубого светлого камня были украшены лишь несколькими винтажными чёрно-белыми фотографиями Венеции. Но главным украшением служили огромные, почти от пола до потолка, окна, через которые лился рассеянный зимний свет, окрашивая всё в мягкие, серебристо-серые тона. Войдя в помещение Одри вдохнула полной грудью, - воздух здесь был густым и терпким: аромат сушёного орегано и тмина смешивался с запахом древесного дыма от пиццы-гриль и сладковатым духом выдержанного бальзамика. Над каждым столиком из тёмного, полированного до блеска дуба висели лампы в виде стеклянных колоколов, рассеивая мягкий свет. Фелония уверенно повела её вглубь, и Одри невольно задержала дыхание. У дальнего стола, в самом углу у окна, сидел знакомый мужчина. Он сидел вполоборота к залу, его профиль был обращён к улице. Свет из окна падал на него мягким, рассеянным лучом, подчёркивая идеальные, резкие линии его лица. Высокие, почти скульптурные скулы отбрасывали лёгкие, выразительные тени. Его чёрные волосы, зачёсанные назад с безупречной, но небрежной лёгкостью, казались ещё темнее на фоне бледного зимнего неба за стеклом. Взгляд его серо-голубых глаз, обычно таких насмешливых и острых, сейчас был устремлён вдаль и был таким задумчивым и глубоким, словно он разгадывал сложную шахматную задачу, нарисованную на дороге. Он был статен и собран даже в этой расслабленной позе. На нём была безупречно сидящая белая рубашка с тонкими, едва заметными полосками, из-под расстёгнутого ворота которой выглядывал гладкий шёлк бордового галстука. Поверх — элегантный серый шерстяной жилет, выгодно подчёркивавший фигуру. На запястье сверкнули стальные звенья дорогих наручных часов. Он выглядел не просто дорого. Он выглядел как сама суть контролируемой, уверенной силы и вкуса, временно погружённая в свои размышления. Одри застыла на месте, забыв на секунду про Фелонию и конверт в сумке. Она смотрела на него, и внутри поднялось знакомое, тёплое смятение. Она рассматривала линию его челюсти, тень от длинных ресниц, падающую на щёку, идущий напряжённой струной сухожилий на шее. В нём было что-то невероятно притягательное в этот момент — сочетание могущества и этой внезапной, неприкрытой задумчивости. «Мы, что, к нему?» — мелькнула у неё мысль, и сердце странно ёкнуло, она оглядела зал: - кроме них и немолодой пары, мирно доедающей пасту в другом конце, здесь больше никого не было. Встреча Фелонии была назначена именно с ним. И это открытие заставило её внутренний мир снова затрещать по швам. Фелония, уже сделавшая пару шагов вперед, обернулась и, заметив застывшую Одри, явно устала от попыток пробраться сквозь её замешательство. На ее лице мелькнуло легкое раздражение. — Ну? Хватит уже летать в облаках, — она резко взяла Одри за руку выше локтя. Ее пальцы были сильными и холодными. — Вернись на землю. Нас здесь ждут. И она, не церемонясь, потянула ее за собой к столику у окна. Её шаги по деревянному полу прозвучали слишком громко в спокойствии зала. Малек, услышав их, медленно отвел взгляд от улицы и повернул голову. Его серо-голубые глаза, еще секунду назад такие отрешенные, теперь окинули их быстрым, оценивающим взглядом, в котором промелькнуло неподдельное удивление. Он плавно поднялся из-за стола, его движения, как всегда, были полны естественной, небрежной грации. — Малек, это моя знакомая, Одри, — начала Фелония с той самой, слегка дерзкой небрежностью. — Будущая журналистка, если не передумает. Одри, это мой хороший знакомый, Малек. Он... судебный психиатр. Разбирает по винтикам мозги всяким "интересным личностям", которых ко мне обычно не подпускают. Малек медленно поднял одну бровь, его взгляд скользнул с напряженного лица Фелонии на смущенную Одри, и в уголках его губ заплясала знакомая усмешка. — Приятно познакомиться, Одри, — произнес он, и его голос, бархатный и спокойный, прозвучал так, будто они встретились здесь чисто случайно, впервые. Одри, чувствуя, как жар поднимается к щекам, машинально заправила непослушную прядь волос за ухо и кивнула, не находя слов. «Судебный психиатр». Это объясняло его проницательный взгляд и умение так остроумно вести беседу. В этот момент к столу подошел официант. Фелония, не глядя в меню, отчеканила первой: — Мне карпаччо из телятины с рукколой и пармезаном. И негазированной воды. Малек скользнул глазами по карте. — Тартар из тунца с авокадо и имбирным соусом. И бокал «Сансевьеро», если он у вас есть. Фелония незаметно ткнула Одри ногой под столом. Та вздрогнула. — Эм... для меня, пожалуйста, паста карбонара, — выпалила Одри первое, что пришло в голову, чувствуя себя полной идиоткой. Когда официант удалился, Фелония облокотилась на стол. — Ну так что, доктор? Какие новые психопаты "осчастливили" тебя на этой неделе? — спросила она, в голосе снова зазвучали привычные нотки циничного любопытства. Малек отхлебнул воды. — Один весьма одаренный господин, укравший несколько миллионов через фиктивные благотворительные фонды, настаивает, что его мотивировали... голоса фей. Говорит, они шептали ему о несправедливости финансовой системы, — он говорил спокойно, но в его глазах танцевали искорки. — Пришлось объяснять суду разницу между острой шизофренией и острой жадностью, приправленной фантазией. Фелония фыркнула. — Феи. Мило. У меня был один, который утверждал, что инопланетяне через Wi-Fi управляют его банковским приложением. Хотел, чтобы я их «нейтрализовала». — И как? — с искренним интересом спросил Малек. — Предложила ему отключить роутер и посмотреть, не улетят ли они вместе с сигналом. Не сработало. Пришлось копать глубже, — она пожала плечами. — В твоей-то практике хоть иногда попадаются по-настоящему интересные случаи? Не эти жалкие симулянты? — Иногда, — Малек откинулся на спинку стула, его взгляд стал более сосредоточенным. — Как раз сейчас... мне может понадобиться твоя помощь, Фел. Не профессиональная, а... скажем, особая. Один пациент. Его история слишком чистая, слишком идеальная. А за идеальным фасадом, как ты знаешь, обычно прячется либо пустота, либо червоточина. Мне нужен твой взгляд со стороны. Острый, прямолинейный и...Неофициальный. Без ненужной фиксации в протоколах. Фелония замерла, и ее лицо на секунду стало каменным, затем расслабилось в привычной насмешке. — Снова в деле, док? Ну что ж... ради неординарных случаев я всегда готова сделать исключение. Расскажи подробнее. — Она бросила быстрый взгляд на молчащую Одри, будто проверяя, та все еще здесь. — Но позже. А то наша будущая журналистка от скуки уснет в тарелке с пастой. Одри, сидевшая, словно на иголках, лишь заставила себя улыбнуться, в то время как ее ум лихорадочно пытался собрать воедино все новые пазлы: психиатр, Фелония, их странное сотрудничество, и она, застрявшая посередине с приглашением в другую жизнь в сумке и болезненным напряжением за столом. Закрыв глаза, она неосознанно погрузилась в неугомонный рой своих мыслей.: "Господи...Что я здесь делаю? Малек. Судебный психиатр." — Слова Фелонии все еще отдаются в висках тупым ударом, — "Он не просто владелец отеля, циник с хорошим вкусом. Он профессионал, который по долгу службы разбирает людей на составные части. Видит ложь, маски, паттерны. Боже, он же с первого взгляда, с первой встречи на той выставке... Он же что-то видел. Чувствовал. «Ты выбиваешься из общего ряда», — сказал он. Он видел трещину. И я, дура, думала, что это просто комплимент." Одри машинально берет в руки хлебную палочку, ломает ее пополам. Звук хруста в этот момент кажется ей невероятно громким. "И Фелония. Она знает его. Они... сотрудничают...Причем, уже достаточно давно." Она чувствует себя мухой, попавшей в идеально сплетенную, невидимую паутину. Два паука. Совершенно разные. Один — холодный, элегантный, аналитический, с пронзительными серо-голубыми глазами, которые, кажется, видят все. Другой — горячий, резкий, опасный, со своей историей и своими тараканами. И она, Одри, болтается где-то посередине, и нити словно уже начинают прилипать, опутывать ее. Конверт. Работа. Журналистика. Мысль о нем — как глоток чистого воздуха в этой душной паутине. Но воздух ледяной и обжигающий легкие. Это выход. Чистый, честный, светлый. Туда, где не нужно лгать Малеку. Туда, где не придется бояться следующего «задания» от Рут. Туда, где Фелония со своими проблемами останется лишь историей из прошлого. Но что там ждет? Страх, знакомый и тошнотворный, сжимает желудок. Неуклюжая Одри Браун. Та, которую выгнали. Та, у которой не хватило «пробивных качеств». Я же изменилась? Да. Но я изменилась здесь. Я научилась быть Сиреной, а не журналисткой. Смогу ли я снова изменить себя, свернуть обратно? Или я уже навсегда испорчена? Впустила в себя слишком много лжи, чтобы писать правду? А если остаться? Картина всплывает перед глазами с пугающей ясностью. Рут. Новые «охоты». Все более грязные, все более опасные. Лестница, на которую она уже вступила, и с каждой ступенькой вниз эта лестница становится темнее и скользче. Фелония говорила: «Спать с ними — это еще не самое плохое». Что будет «самое плохое»? Шантаж? Подставы? А может... участие в чем-то, что нельзя будет отмыть ничем? Стану ли я похожей на Фелонию? Ожесточенной, одинокой, с глазами, в которых живет призрак той девушки, что верила в справедливость? И он. Малек. Эта мысль — самая странная, самая запутанная. Если она уйдет в журналистику... что будет с ними? С этими вечерами, с этим странным, острым пониманием, что висит между ними? Придется признаться? Во всем? «Знаешь, тот детектив, с которым я флиртовала на балу, — это было задание. А вообще я работала в агенстве по соблазнению и разрушению мужчин». Он — судебный психиатр. Он разбирает таких, как она. Он либо с холодным интересом изучит ее как клинический случай, либо отвернется с тем самым ледяным разочарованием, которого она боится больше всего. А если остаться в «Siren's Call»... смогу ли я смотреть ему в глаза, зная, что каждое мое слово может быть частью игры? Смогу ли я притворяться с ним? Хочу ли я? Она чувствует, как ее разрывает на части. Два магнита. Две пропасти. С одной стороны — свет, но он холодный и требует снова стать уязвимой, снова той Одри, которую когда-то сломали. С другой — тьма, но в ней есть тепло его внимания, есть головокружительная сила, которую она уже познала, есть знакомые правила игры, в которой она, наконец, научилась не проигрывать. И над всем этим — нелепая, сюрреалистичная картина: она сидит за одним столом с ними обоими. С человеком, который предлагает ей спасение, и с человеком, который стал... чем? Искушением? Опасностью? Единственным, кто видит в ней не маску, а что-то большее? Одри делает глоток воды, и она кажется ей безвкусной, как пепел. Она заставляет себя улыбнуться в ответ на какую-то реплику Фелонии, но внутри — только белый шум отчаяния и тихий и нарастающий крик: "Что мне делать..."