Инерция поломки. Том 2.

Клэр не уехала в Бостон. Пока нет. После того разговора с Габриэлем на кухне, что-то ее остановило. Она осталась в Вермонте. Но продолжила свои исследования. И даже начала писать диссертацию, практически дистанционно. Питер попытался съехаться с Сарой, но что-то пошло не так. Что именно он не озвучивал, просто не хотел говорить об этом. Они снова вернулись практически к той же точке в которой были. В этот дом в Вермонте. Хотя у них и было занятие. У каждого. --- Ночь. На кухне горит только одна лампа над столом. Клэр уже ушла к себе, оставив на столе стопку распечаток с пометками на полях — протоколы допросов, МРТ-снимки мозга с патологиями миндалевидного тела, таблицы девиантных реакций. Габриэль медленно перелистывал верхние листы, не притрагиваясь к ним пальцами — просто едва задевая краем пинцета. Питер стоял у плиты, дожидаясь, пока закипит чайник. — Тебе стоит это убрать, — негромко сказал Габриэль. — Или сжечь. Питер обернулся, вытирая руки полотенцем. — Это её работа. Она пишет диссертацию. — Она не пишет диссертацию, Питер. Она строит клетку, — Габриэль наконец поднял взгляд. Его лицо в резком свете лампы выглядело осунувшимся. — Она проводит по десять часов в день, классифицируя монстров. Она ищет в их мотивах, в их детских травмах и поломках нейронов какое-то оправдание. Ей кажется, что если она подберет правильное латинское название для того, что сидит внутри человека, то оно перестанет быть опасным. — Она просто пытается понять, — Питер подошел ближе и сел напротив. — Это её форма сублимации. Она не может принять реальность такой, какая она есть — хаотичной, злой, бессмысленной. Ей нужно упорядочить этот хаос. Если она поймет механизм, ей станет легче. — Ей не станет легче, — Габриэль раздраженно отбросил пинцет на стол. — Я знаю, как это работает. Когда ты слишком долго смотришь на шестеренки, ты начинаешь видеть их везде. Она смотрит на людей и видит «диагнозы». Она смотрит на тебя и видит «патологический альтруизм». Она смотрит на меня... — Она смотрит на тебя и видит то, что ты сделал, — перебил его Питер. — Нет. В том-то и проблема. Она больше не видит того, что я сделал. Она видит «сбой в системе вознаграждения мозга». Она превращает живой ужас в сухую статистику. И это убивает в ней остатки человека быстрее, чем это сделал бы я тогда, в Охио. Она выгорает, Питер. Она становится такой же холодной, как те трупы, о которых она читает. Это плохо на неё влияет. Она перестала реагировать на тепло. Питер вздохнул, глядя на пар из чайника. — Ты предлагаешь мне запретить ей? Сказать «Клэр, не читай про маньяков, это портит тебе характер»? Она нас обоих пошлет к черту. Это единственный способ, которым она удерживает свою жизнь в равновесии. Это её щит. — Это не щит. Это тупик, — Габриэль встал, нависая над столом. — Она ищет решение там, где его нет. Она хочет найти «лекарство» от нас. Но мы — не вирус, который можно вывести антибиотиками. Мы — инерция. Она думает, что если найдет корень поломки, то всё починится. Но некоторые вещи не чинятся, Питер. Они просто дорабатывают свой срок, пока не рассыплются в пыль. Она тратит последние живые годы на изучение мертвечины, пытаясь найти там смысл, которого нет. — А что ты предлагаешь? — Питер тоже встал. — Чтобы она сидела здесь и смотрела, как ты чинишь часы? Или чтобы она вместе со мной перевязывала безнадежных больных? — Я предлагаю ей остановиться, — Габриэль посмотрел на лестницу, ведущую в комнату Клэр. — Пока она еще помнит, каково это — чувствовать страх, а не классифицировать его. Потому что когда она закончит свое «исследование», она окончательно поймет, что мы — просто дефектная материя. И тогда нам здесь станет совсем не о чем говорить.