Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

— Я не хочу... У меня заслуженный выходной... — голос прозвучал из глубин одеяла, хриплый, сонный, полный детского, несмышленого упрямства. Му Цин лишь сильнее зарылся в складки ткани, пытаясь удержать призрачные остатки сна. — Солнышко, уже пора. Ты же сам хотел успеть на утреннюю распродажу, — голос Фэн Синя был низким, тёплым, как мёд, и Му Цин знал этот приём. Запретный, нечестный. Говорить спящему мужу такие вещи — сладкие, размягчающие душу слова. Это всегда срабатывало. Му Цин невнятно пробормотал что-то, даже не пытаясь сопротивляться, и потянулся к источнику тепла, прижимаясь лбом к его твердому боку. В его утробном рычании слышалось: «Ну ещё пять минут…» В такие моменты воздух в спальне становился приторно-сладким, пропитанным покоем и взаимной принадлежностью. Но им это нравилось. Му Цин обожал просыпаться не от будильника, а от лёгких покачиваний, от шепота в спутанные волосы, от ладоней, разгоняющих остатки ночных кошмаров по его спине. А Фэн Синь обожал будить своего вечно сонного кота. Смотреть, как тот, не открывая глаз, выползает из-под одеяла, цепляется за него, прилипает всем телом, будто пытаясь впитать его тепло, и, мурлыча что-то неразборчивое, оставляет ленивые, влажные поцелуи у него на шее. В такие утра… они чувствовали себя по-настоящему любимыми. Избранными. Единственными друг для друга во всей вселенной. — Только не кусайся, — Фэн Синь нежно провёл пальцами по его взъерошенным волосам. Его кот в ответ лишь прикусил кожу на шее чуть сильнее, игриво, беззлобно. — А-Цин, ну всё, хватит… — А тебе разве не нравится? — Му Цин приподнялся, его глаза, затянутые утренней дымкой, блестели озорно. Он перебрался, устроившись верхом на его бёдрах, и в этой позе, с растрёпанными чёрными волосами и сонным румянцем на щеках, он был до невозможности мил. Если бы у него были в этот момент кошачьи уши, они бы наверняка предательски подрагивали. Фэн Синь не выдержал: он притянул его за затылок и подарил ему долгий, неторопливый, ленивый утренний поцелуй, в котором чувствовался вкус сна и бесконечной нежности. Им это нравилось. Быть вот так. Просто быть. К несчастью, такие моменты не длятся вечно. И резкая, леденящая пустота на другой стороне кровати всегда наступает слишком внезапно. Фэн Синь просыпается от тишины. Не от бормотания, не от привычного ворочания, а от гробовой, всепоглощающей тишины. Пространство рядом холодное. Не просто пустое — оно выстужено до костей, как склеп. Подушка, на которой ещё вчера (нет, не вчера, уже так давно) рассыпались тёмно-каштановые, шелковистые волосы, которые он так любил заплетать в неумелые, смешные косички перед сном, теперь плоская и безжизненная. От неё больше не пахнет ягодами и росой — этим уникальным, неуловимым ароматом, который был просто им, Му Цином. Его просто больше нет. Фэн Синь медленно проводит ладонью по холодной простыне, и его пальцы натыкаются на что-то мягкое. Плюшевый кот. Глупая, нелепая игрушка. Как бы смешно это ни звучало, Му Цин не мог заснуть, не обняв что-нибудь. Фэн Синь помнит, как впервые, попав в его старую квартиру, разразился хохотом, увидев на кровати целый зверинец из плюшевых котов. Тогда он получил смачный подзатыльник и не подозревал, что за этой смешной армией скрывается тихая трагедия: Му Цин физически не мог спать в одиночестве. Без объятий он ворочался, прижимался спиной к холодной стене, натягивал одеяло на голову, создавая себе тесный, душный кокон — жалкую имитацию безопасности. А когда рядом оказывалось родное, живое тепло, он лишь сонно разлеплял ресницы, мурлыкал что-то несусветное и с блаженной, неосознанной улыбкой тонул в объятиях. Теперь от него остались только эти тряпичные звери. Они холодные. Они не пахнут. Они не издают довольных звуков, когда их гладят. От этого становится физически плохо, в горле встаёт едкий, невыплаканный ком. Прижимая к груди глупого тряпичного кота, Фэн Синь смотрит в потолок. Его разум, хоть и прошли месяцы, всё ещё отказывается полностью принять реальность того злополучного дня. Его маленький, чувствительный, вечно всё усложняющий кот прибежал домой и, запрыгнув ему на спину, кричал от восторга: «Сдал! Наконец-то сдал, ты представляешь?!». Теперь он сможет водить их машину, особенно ночью, когда его «жаворонок» Фэн Синь будет клевать носом. Они даже спланировали небольшую поездку, забронировали номер в горах — с огромным окном, тишиной и покоем, который оба так ценили. Сборы, как всегда, не обошлись без ссор, которые теперь, в воспоминаниях, кажутся драгоценными: они заканчивались не хлопаньем дверей, а притягиванием за руку, нежным «дурак ты», поцелуем в макушку. Они съездили. Гуляли по лесу, заходили в старый храм, смеялись над своими же шутками. Возвращались домой вечером, на подъёме, полные планов. Высокий забор на перекрёстке скрывал встречную полосу. У них горел зелёный. Му Цин за рулём, с сосредоточенным и чуть гордым выражением лица. Фэн Синь даже не успел ничего сказать. Только резкий, вселенский грохот, звон бьющегося стекла и… тишина. Му Цина не стало в ту секунду. Хотя за минуту до этого он, краснея, говорил, что хотел бы на их десятилетие, которое было через пару месяцев, увидеть море. За всю свою жизнь он так его и не увидел. Только на фотографиях у Се Ляня. Сегодня как раз та самая дата. Годовщина. Только отмечать нечего. Рядом — не его тёплый, ворчливый муж, а билеты на самолёт. На два места. Купленные в тот день, когда Фэн Синь более-менее пришёл в себя после больницы. Глупый, иррациональный, безумный жест. Зачем они ему? Кому он теперь полетит смотреть на море? Кому будет шептать на ухо, как вода переливается на солнце, как пахнет водорослями и свободой? В груди — не боль, нет. Боль можно пережить, с ней можно бороться. В груди — пустота. Вселенская, бездонная, холодная пустота. И эти два клочка бумаги на тумбочке лишь подчёркивают её абсолютную, неумолимую глубину. Они — памятник несбывшемуся будущему, которое было украдено в один миг на ничем не примечательном перекрёстке под жёлтым светом уличного фонаря.