Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Голосовое сообщение было коротким, сдавленным, но в нём звучала та самая нота, которую Фэн Синь научился распознавать за годы их странного знакомства — не паника, но близкое к ней напряжённое ожидание. «Быстро приезжай, случилось кое-что важное!» — и на том конце провода повисла тишина, а затем статус «онлайн» в мессенджере сменился на холодное «был в сети 5 минут назад». Этого хватило. Бедный, несчастный Фэн Синь, оторвавшись от полуночного сериала, уже через десять минут мчался в такси через спящий город, сердце отчаянно стучало где-то в горле от неведомых, но всегда катастрофических в его воображении сценариев. Его «друг». Его вечно-проблемный, колючий, непредсказуемый друг. Причина этой ночной нервотрёпки стояла под скупым светом подъездного фонаря, прислонившись к обшарпанной стене. Му Цин. В рваных, потертых на коленях джинсах и бордовом худи, съехавшем с одного плеча. Волосы, чёрные и длинные, были собраны в небрежный, ниже обычного, хвост, отчего несколько прядей выбивались и вились у висков. Он смотрел в экран телефона, изредка поднося ко рту сигарету — «Винстон» с ягодным фильтром. Фэн Синь знал эту марку. Они вечно валялись на дне его рюкзака среди кисточек и скетчбуков, пахли искусственной сладостью и тоской. Не успел Фэн Синь сделать и шага, как Му Цин поднял голову. На его тонких, обычно поджатых в усмешке губах мелькнула лёгкая, почти неуловимая улыбка, и тут же исчезла, словно её и не было. — Пойдём в «Мак». Дико хочу их чёртову картошку фри, — заявил Му Цин, выбрасывая окурок в урну с точным, отработанным движением. Он сделал пару шагов навстречу, и Фэн Синь уловил знакомый горьковато-ягодный шлейф. Он ненавидел этот запах. Но больше ненавидел то, как Му Цин, зная это, всё равно курил, будто проверяя границы на прочность. — Ты, блядь, шутишь? — вырвалось у Фэн Синя, и в его голосе зазвучало наигранное, почти ритуальное раздражение. — Я через полгорода летел ради этого? Ради ебаного «Макдональдса» в два часа ночи? Он прекрасно понимал истинную причину. Понимал, что на часах глубокая ночь, что тёмные улицы пугали Му Цина до оцепенения, что под личиной наглого заказа скрывался простой, детский страх остаться одному в этой бетонной пустыне. — Нет, — парировал Му Цин, закатывая глаза с таким видом, будто объяснял очевидное идиоту. — Ты приехал, чтобы составить мне компанию во время ночной охоты на картошку фри. Это принципиально разные вещи. В такие моменты Фэн Синя разрывало на части. Руки сами сжимались в кулаки от желания врезать этому наглецу, чтобы прошибло хоть немного здравого смысла. А в следующее мгновение — дикое, всепоглощающее желание прижать его к стене, к постели, к чему угодно, чтобы эти насмешливые, тёмные глаза закатились не от сарказма, а от совершенно иного, потерянного удовольствия. Но он лишь тяжело, с театральным страданием вздохнул и молча развернулся в сторону жёлтых арок, сияющих в ночи как маяк дешёвого спасения. Магия случалась, едва за их спинами закрывались двери подъезда, отсекая внешний мир. Та дикая, привычная напряжённость, что висела между ними на людях, таяла, как ночной иней под первым лучом. Му Цин, не глядя на него, осторожно, почти нерешительно, переплел свои пальцы с его пальцами. «Замёрз, пока ждал тебя, идиота», — пробормотал он в оправдание, глядя куда-то в сторону. Его руки и правда были ледяными, как всегда — будто в его жилах текла не кровь, а вода из горного ручья. Фэн Синь не возразил. Он просто сжал эту хрупкую, холодную кисть в своей большой, тёплой ладони, медленно водя большим пальцем по тонким костяшкам. Краем глаза он заметил, как уголок губ Му Цина дрогнул, пытаясь сдержать улыбку, которую всё тело уже выдавало с головой. Это всегда сводило Фэн Синя с ума. Вечно раздражённый, царапающийся кот, наедине превращался в робкого котёнка, который жаждет ласки, но не смеет попросить. И Фэн Синь видел это. И давал. Давал всё, что мог, в пределах их немых, никому не ведомых договорённостей. Когда Му Цин, крадучись, бросил на него быстрый взгляд из-под ресниц, Фэн Синь остановился. Не спрашивая, не предупреждая. Он просто наклонился и прикоснулся губами к его губам. Они встретили его доверчиво, сразу же приоткрывшись, позволяя углубить поцелуй. Он не был долгим, но и не мимолётным — это был тихий, сладкий мост, перекинутый через пропасть их обыденных препирательств. — Ты больше не злишься? — тихо, похоже на мурлыканье, прозвучало у него над губой, когда Фэн Синь отстранился. Как можно злиться? Только перед ним он был таким — нежным, уязвимым, любящим? Да, на людях они готовы были перегрызть друг другу глотки. Но стоило остаться одним, как начинался этот странный, бережный ритуал — зализывание ран, нанесённых друг другу же. — Нет, — прошептал Фэн Синь, и его голос потерял всю привычную грубость. — Но больше не заставляй меня так трястись. Я правда думал… С тобой могло случиться что-то плохое. Они стояли посреди пустынной улицы, шепчась под аккомпанемент далёкого гула машин, и улыбались друг другу — глупо, по-детски, как будто украли у вселенной этот тихий, совершенный миг. Казалось, ничто не может его разрушить. Разрушил предательский, громкий урчащий звук, донёсшийся из-под бордового худи. Му Цин дёрнулся, смущённо и резко дал Фэн Синю подзатыльник (слабее обычного) и зашагал к «Макдональдсу» быстрыми, раздражёнными шагами, за которыми Фэн Синь следовал, безуспешно пытаясь заглушить смех. Остаток пути прошёл под звуки его тихого, счастливого хихиканья и молчаливого негодования Му Цина. С заветным пакетом, издававшим дразнящий запах жареного картофеля и соуса, Му Цин шёл домой с выражением лица кота, только что урвавшего кусок самой жирной сметаны. Фэн Синь молча наблюдал за этой сменой эмоций: от стеснительной улыбки до торжествующего удовлетворения. В его маленькой, безупречно чистой квартире пахло чаем, красками и одиночеством, которое сегодня, кажется, отступило. Му Цин, скинув толстовку на спинку стула, возился у плиты, заваривая чай. Лунный свет, падающий из окна, выхватывал из полумрака тонкую линию его шеи, напряжение в плечах, сосредоточенность в движениях. Он поставил перед Фэн Синем кружку, уже с сахаром — он запомнил, как тот любит. А затем, без спроса, как само собой разумеющееся, устроился у него на коленях, прижавшись спиной к его груди, и принялся есть, попутно рассказывая что-то бессвязное о новой выставке в галерее. Фэн Синь почти не слушал. Он смотрел. Смотрел, как двигается его горло, когда он глотает, как блестят губы от жира, как длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Он ждал. Терпеливо, как охотник, знающий, что добыча уже в ловушке. — Что ты так на меня уставился? — наконец поднял голову Му Цин, и в его глазах промелькнуло знакомое напряжение, смешанное с предвкушением. Он чувствовал этот взгляд насквозь. — А что? Уже и смотреть нельзя? — Фэн Синь, пародируя его, закатил глаза и фыркнул. Му Цин насупился, его брови сдвинулись. — Ещё раз так сделаешь — укушу за нос. Угроза века. Фэн Синь рассмеялся, низко и глухо, и притянул его к себе, обнимая так крепко, что тому пришлось отставить чашку. — Серьёзно? — прошептал он, целуя его в висок, чувствуя, как под тонкой кожей забилась жилка. — А что ещё ты хочешь сделать? Он знал, что Му Цин не признается. Никогда. Поэтому то, что прозвучало следующее, на секунду остановило ему сердце. — Тебя… — прошептали прямо в кожу его шеи, и голос дрогнул, но был твёрд. Всё. Капитуляция. Фэн Синь замер, и мир сузился до точки — до горячего дыхания у своей шеи, до хрупкого тела на коленях. Его рука сама, будто помимо воли, скользнула под мягкую ткань футболки, ощупывая тонкий, горячий бок, рёбра, которые слишком чётко проступали под кожей. Он наклонился ближе, и его шёпот прозвучал низко, хрипло, обжигающе прямо в самое ухо: — Сегодня я вытрахаю тебя до беспамятства. Это я тебе обещаю. Му Цин вздрогнул всем телом, и этот трепет, это содрогание от предвкушения передалось Фэн Синю. В воздухе запахло грозой, медью и чем-то сладким, запретным. — Если не против… поцелуй меня, — выдохнул Му Цин. Он оторвался от его плеча, и их взгляды встретились в полумраке. Не было больше насмешки, защиты — только тёмная, бездонная жажда. Му Цин сам приблизился, и их губы встретились — сначала осторожно, вопросительно. Сухие, чуть шершавые губы Фэн Синя, дразнящие. А затем Фэн Синь ответил, и поцелуй превратился во взятие. Он обхватил его талию, ворвался языком в его рот, и Му Цин принял его — не просто позволил, а встретил, подхватил, втянул глубже, пытаясь в это же время неуклюже развернуться на его коленях лицом к лицу. Получилось неловко, смешно, но они не разрывали поцелуя, лишь сильнее впивались друг в друга, сливаясь в жарком, неистовом поиске. — Вот это другое дело, — прохрипел Фэн Синь, отрываясь, чтобы дать ему глотнуть воздуха. Его голос был тёмным, как ночь за окном. — А теперь идём в кровать. Пока я не трахнул тебя прямо на этом столе. На губах Му Цина, распухших от поцелуев, сыграла озорная, вызывающая улыбка. — А что здесь плохого? — Мне не нравится на кухне. — А ты пробовал? Оставив вопрос без ответа, Фэн Синь подхватил его под бёдра и поднялся. Он нёс его в спальню не как трофей, а как что-то невероятно хрупкое и ценное, что вот-вот может рассыпаться в пыль. Осторожность не покинула его и здесь. Он уложил Му Цина на простыни, ещё пахнущие стиральным порошком и одиночеством, и помог ему снять одежду, а затем и сам освободился от своей. В свете, пробивающемся из гостиной, обнажилось его тело — смуглая, рельефная плоть, испещрённая шрамами-воспоминаниями и тёмными татуировками, живот, напряжённый от желания. Му Цин, заждавшись, ухватился за ремень его джинсов и притянул к себе. Действия его были нервными, поспешными. Молния расстегнулась с резким звуком, ткань сползла вниз, и между ними не осталось преград. Фэн Синь замер, позволяя тому смотреть, изучать, чувствовать на себе жаркий, тяжёлый взгляд. Его собственное возбуждение было очевидным, почти пугающим в своей готовности, а Му Цин под этим взглядом казался ещё более хрупким, бледным, предательски покорным. Дыхание Фэн Синя участилось, когда Му Цин дотронулся до него. Но он держался, сжав зубы, пока тот не наклонился и не коснулся языком самой чувствительной точки. Тогда из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук удивления, и пальцы сами впились в чёрные шелковистые волосы. Вкус был неожиданным — не отталкивающим, а сложным, своим. Му Цин взял его в рот, и мир для Фэн Синя сузился до этого влажного, тугого жара, до неловких, но до безумия возбуждающих движений языка, до тихого, похожего на мурлыканье звука, который издавал Му Цин, погружаясь глубже. Он терпел, пока каждая мышца в его теле не напряглась до боли, пока пульсация внизу живота не стала невыносимой. С низким, животным рычанием он оторвал Му Цина от себя и толкнул на спину, накрыв своим телом, чтобы снова захватить его губы в поцелуй — дикий, безрассудный, в котором было всё: и ярость, и нежность, и этот всепоглощающий голод. — Фэн Синь… — его имя, сорвавшееся с губ Му Цина, прозвучало не с вызовом, а с мольбой, когда большие руки начали ласкать его грудь, а губы принялись оставлять на его шее, всегда скрытой, метки — укусы, поцелуи, обещания. Фэн Синь обожал, как Му Цин произносил его имя. Хотел слышать его снова и снова — хриплым, срывающимся, потерянным. Ему нравились эти внутренние противоречия: сопротивление и подчинение, колкость и эта пронзительная, детская открытость в моменты близости. Он приподнялся, скользнул рукой вниз по плоскому животу Му Цина и обхватил его. Первое прикосновение заставило всё тело под ним содрогнуться, второе — вырвало прерывистый, глубокий вздох. Он довёл его до края быстро, умело, зная уже каждую реакцию, каждый вздрагивающий нерв, наблюдая, как бледное лицо заливается румянцем, глаза теряют фокус. Не давая опомниться, Фэн Синь достал лубрикант. Его пальцы, смазанные прохладным гелем, нашли своё место и вошли внутрь — сначала осторожно, потом глубже, растягивая, готовя, внимательно следя за каждым изменением в лице Му Цина, за каждым стоном, превращающимся в тяжёлое, учащённое дыхание. Он играл с ним, как с дорогим, сложным инструментом, то ускоряя, то замедляя темп, доводя до исступления, но не давая окончательно сорваться в бездну. — Пожалуйста… — вырвалось наконец у Му Цина, низко и хрипло. В этом слове не было просьбы. В нём была вся его нетерпеливая, жадная натура. — Пожалуйста — что? — поддразнил Фэн Синь, останавливая движения. — Блядь, Фэн Синь, хватит тянуть! Ты же сам обещал! — его голос сорвался на крик, но в нём слышалось не раздражение, а отчаянная, сладкая ярость. Фэн Синь убрал пальцы, встретив разочарованный вздох. — Тогда перевернись. Встань на колени. Дай взглянуть на тебя. Сердце его бешено заколотилось, когда Му Цин, дрожа, повиновался. Он был прекрасен в своей покорности — длинная линия спины, тонкая талия, бледная кожа, по которой бежали мурашки. Фэн Синь взял его за бёдра, поправил позу. — Шире. И когда Му Цин раздвинул колени, обнажив смазанное, розовое, готовое к нему место, Фэн Синь забыл о любой осторожности. Он вошёл в него одним резким, глубоким движением, заполнив собой всё. Му Цин вскрикнул — гортанно, дико — и тело его содрогнулось в новом, стремительном оргазме. Фэн Синь закрыл глаза, зашипев от невыносимого, сжимающего сладострастия, когда внутренности Му Цина судорожно обхватили его. Он дал тому секунду, мгновение на то, чтобы прийти в себя, почувствовать его полностью, а затем начал двигаться — уже не сдерживаясь, глубоко, властно, находя тот ритм, что сводил их обоих с ума. Он притянул его к себе, чувствуя, как горячая спина прижимается к его груди, обнял одной рукой за талию, другой лаская плоский живот, и продолжал входить в него, не сбавляя темпа, целуя висок, шею, плечо, шепча в самое ухо обрывки слов, имён, обещаний. Му Цин стонал, захлёбывался, его тело гнулось под напором, и каждый его звук, каждый вздох подливал масла в огонь. — Ближе… Фэн Синь, ещё, — лепетал он, и слова тонули в долгом, бессвязном стоне. Они разъединились лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы Фэн Синь перевернул его на спину. Му Цин встретил его распахнутыми объятиями и раздвинутыми ногами, и Фэн Синь снова вошёл в него, на этот раз глядя прямо в его глаза, потерянные, тёмные, полные слёз и абсолютного доверия. Так было лучше. Идеально. Сердце к сердцу. Дыхание смешалось с дыханием. В этом безумном, красивом хаосе тел не осталось места для масок, для преград, для одиночества. Была только эта ночь, эта близость, и два человека, нашедшие друг в друге одновременно и якорь, и бурю.