Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Мир перед глазами плыл и наклонялся под странными, неестественными углами, будто кто-то взял и слегка провернул реальность вокруг оси. Голова была тяжёлой, непослушной гирей, наполненной густым, пульсирующим туманом. Му Цин сильнее вцепился в косяк двери, чувствуя, как под пальцами шероховатая краска отслаивается мелкими чешуйками. Он всего лишь вышел за углом купить минералки — простейшее действие, превратившееся в настоящую экспедицию. И стало только хуже. Его и без того бледная, почти фарфоровая кожа теперь отливала мертвенной, восковой белизной. В полумраке прихожей он казался призраком, ходячим напоминанием о собственной измождённости. Скомканную маску и ключи он швырнул на старый комод, где они затерялись среди пыли и забытых мелочей. Кроссовки слетели с ног и остались валяться в нелепой, беспомощной позе. Каждый шаг по коридору давался с трудом, ноги были ватными, непослушными, будто принадлежали не ему. Всегда отстранённый, всегда собранный за панцирем сарказма и холодной вежливости Му Цин в этот момент был похож на того самого уличного кота, которого он в глубине души в себе признавал — потрёпанного, дрожащего от непогоды и внутреннего холода, жаждущего лишь одного: чтобы кто-то заметил его тихое страдание и приласкал, согрев хотя бы на миг. Ему было плохо. Физически — тошнотворная слабость, пронизывающий озноб, хотя жара он не чувствовал. Но холод был его вечным спутником. Даже в самый палящий летний зной он носил чёрные джинсы и рубашки с длинным рукавом. Не из страха перед солнцем — нет. Это был щит. Под тканью скрывалась излишняя, почти болезненная худоба, шрамы на предплечьях и коленях — немые летописи прошлого, на которые не хотелось отвечать. Он помнил, как отказался от поездки в аквапарк на день рождения Се Ляня, сославшись на работу. Все знали, что это ложь. Фэн Синь тогда чуть не вцепился ему в глотку, обвиняя в том, что он портит праздник другу. Забавно. Му Цин потом смотрел на их счастливые, залитые солнцем и водой фотографии и чувствовал в груди тихое, жгучее жжение, которое не имело ничего общего с завистью. Это была тоска по чему-то недостижимому. По способности быть таким — легким, открытым, позволяющим себе радость. Они могли. Он — нет. С тихим, почти неслышным стоном он рухнул на кровать, и жёсткий матрас встретил его тело безжалостным толчком. Позволив себе короткий, сдавленный всхлип, он признал: плохо не только телу. Душа, эта потрёпанная, вечно замкнутая в себе субстанция, тоже ныла от опустошения. Дико, до боли в горле, хотелось, чтобы в такой момент рядом был кто-то. Кто-то, кто принесёт воды, поправит одеяло, положит прохладную ладонь на лоб — не требуя объяснений, не ожидая благодарности, просто потому, что заботится. Но эта картина казалась настолько фантастической, что вызывала лишь горькую усмешку. Кто выдержит его характер? Его вечное молчание, когда дело касалось чего-то важного? Его привычку замыкаться в себе и годами перемалывать одни и те же обиды и страхи? Его отношения — а их было смехотворно мало — никогда не длились дольше полугода. Парни, девушки — не имело значения. Дело редко заходило дальше неловких поцелуев. Му Цин был яростно убеждён: он останется девственником, пока не найдёт того, кто останется надолго. Его собственное либидо было тихим, почти незаметным, а редкие моменты самоудовлетворения оставляли после себя лишь тягостное чувство стыда и отвращения к собственной плоти. В свои двадцать три года он был одиноким, вечно мёрзнущим котом, который не знал, что такое взаимная, спокойная любовь. Даже сейчас, когда его сердце уже четыре года тихо и безнадёжно сжималось при виде одного конкретного «долбоёба», он скорее отгрызёт себе язык, чем признается. Они из разных миров. Фэн Синь — солнце, шумное, яркое, притягивающее всех. Он — тень на окраине. С тяжёлым, хриплым вздохом Му Цин приподнялся и начал стаскивать с себя уличную одежду. Джинсы, рубашка — всё полетело на пол в беспорядочную кучу, без намёка на привычный ему педантичный порядок. Он нащупал край пледа, с силой дёрнул и укутался в него с головой, создавая тёмный, душный кокон. Дыхание было тяжёлым и горячим, в ушах стоял лёгкий звон. Телефон на тумбочке мигнул синим огоньком. Сообщение было от Се Ляня. Единственного, кто писал ему каждый день, даже если Му Цин отвечал односложно. «Привет. Тебя не было сегодня на парах. Всё в порядке?» Врать Се Ляню было особенно мучительно. Но правду — эту жалкую, унизительную правду о том, что он едва держится на ногах от слабости и тоски, — говорить было невозможно. «Всё норм. Внезапная смена на работе», — отстучал он и сразу же пожалел. Се Лянь всегда видел его насквозь. «Понятно. Мы недалеко от твоего дома. Хотели зайти с тортиком». Сладкое. Проклятая слабость, о которой знал только Се Лянь. В иной день Му Цин, скрипя зубами, но согласился бы. Сейчас же мысль о еде вызывала тошноту. «Не стоит. Занят», — отрезал он и вырубил интернет. Пусть лучше думает, что он нелюдимый сволочной эгоист, чем видит его вот таким — разбитым и беспомощным. Он перевернулся, с трудом отыскал в складках пледа бутылку с минералкой и, приподнявшись, сделал несколько жадных, больших глотков. Холодная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Чай бы заварить… но сил подняться снова не было. Тело отказывалось подчиняться, мир уплывал из-под ног. Всё, что оставалось, — глубже зарыться в плед, включить в наушниках аудиокнигу — любой голос, лишь бы заглушить гулкую тишину одиночества, — и попытаться провалиться в забытье. Сон настиг его внезапно и без сновидений, тяжёлый, как свинцовое покрывало. Он бы проспал и дальше, если бы не оглушительный хлопок входной двери — не звонок, не стук, а именно хлопок, будто её вскрыли. Му Цин помнил, что закрывался на ключ. Запасной был только у… Се Ляня. Потирая слипшиеся от сна глаза, он с трудом сел на кровати. И замер. В дверном проёме его комнаты стоял не Се Лянь. Фэн Синь. Весь такой — большой, не вписывающийся в масштабы этой каморки, от него пахло улицей, вечерней прохладой и чем-то неуловимо своим. Му Цин моргнул раз, другой, ожидая, что видение рассосётся. Оно не исчезало. — Что ты тут делаешь? — голос прозвучал хрипло, спавшим, выдавшим всю его слабость. Убейте меня, — промелькнуло в голове. Этого человека, из всех людей, он меньше всего хотел видеть себя в таком состоянии: бледного, как полотно, в растянутой, мятой футболке, которая съехала с одного плеча, обнажая резко очерченную ключицу и тонкую, почти хрупкую на вид руку. Плед сполз, открыв ноги — и те самые шрамы на колене, сетку тонких, давно заживших порезов на голени. Он инстинктивно потянулся, чтобы прикрыться, но движение было вялым, запоздалым. Фэн Синь молчал. Его взгляд, обычно насмешливый или яростный, теперь был пристальным, тяжёлым. Он сглотнул, и кадык резко дёрнулся. — Ты не брал трубку. Се Лянь попросил заглянуть по дороге, — его голос был необычно ровным, без привычной дерзости. — Как вижу, он не зря беспокоился. Он сделал несколько шагов вперёд, без разрешения, и сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Прежде чем Му Цин успел что-то выпалить, крупная, тёплая ладонь легла ему на лоб. Прикосновение было настолько неожиданным, настолько чуждым их обычным взаимодействиям (которые сводились к толчкам, тычкам и перепалкам), что Му Цин просто остолбенел. — Температуры вроде нет, — констатировал Фэн Синь, не убирая руки. Его пальцы были шершавыми, но движение — осторожным. — Ты вообще ел что-то сегодня? Торт принёс, но, думаю, в твоём состоянии это не лучшая идея. Погоди, я что-нибудь приготовлю. Он убрал ладонь, встал и вышел из комнаты, оставив Му Цина в состоянии полной когнитивной диссоциации. Что… только что произошло? Рука на лбу, забота о еде… Это сон? Галлюцинация от слабости? Но если это явь… сердце ёкнуло, пуская по жилам странную, тёплую и пугающую волну. Пусть это не шутка, — отчаянно подумал он. Пожалуйста. Собрав остатки сил и воли, Му Цин съехал с кровати. Мир снова закачался, но он, цепляясь за стены, поплёлся на кухню. Картина, которую он там застал, была сюрреалистичной: Фэн Синь, этот громила, сосредоточенно уставился в экран телефона, бубня рецепт молочной вермишели, и пытался вскрыть пачку макарон. Увидев его в дверях, Фэн Синь нахмурился. — Кто тебе разрешил вставать? Быстро обратно в кровать! Он бросил пачку на стол и за два шага преодолел расстояние между ними. Его рука легла Му Цину на талию — не обнимая, а скорее фиксируя, поддерживая. — Давай, назад. Я тут сам справлюсь. Крысиный яд добавлять не буду, честно. — С чего я должен тебе верить? — вырвалось у Му Цина, и он попытался стряхнуть с себя эту руку, сделать шаг в сторону, продемонстрировать хоть тень самостоятельности. Шаг получился один, шаткий, и мир немедленно провалился в тёмную, вертящуюся воронку. Ноги подкосились. Он бы рухнул на кафель, если бы не те же самые сильные руки, которые резко подхватили его и прижали к широкой, твёрдой груди. — Блять, — тихо, почти без эмоций выдохнул Фэн Синь. — Ты всегда был таким… костлявым? — Тебе-то какое дело? — прошипел Му Цин, но его протест был немым. Он не отталкивался. Наоборот, его пальцы, сами по себе, вцепились в толстовку Фэн Синя, а холодный от озноба нос невольно прижался к смуглой коже его шеи, впитывая запах пота, улицы и чего-то простого, человеческого, такого недоступного. — Я сказал, убирайся. Я сам… — Ты сам на ногах не стоишь, а ещё ужин собрался готовить, — перебил его Фэн Синь, и в его голосе прозвучало не раздражение, а какое-то непонятное, терпеливое exasperation. — Ты блять идиот, что ли? Он легко, почти без усилий, подхватил Му Цина на руки — тот был до жути лёгким — и понёс обратно в комнату. — В отличие от тебя, меня хоть мозгами не обделили, — буркнул Му Цин уже автоматически, по старой, укоренившейся привычке огрызаться. Фэн Синь в ответ лишь фыркнул и уложил его в кровать с такой тщательностью, будто имел дело с хрустальной вазой. Позже, уже наевшись той самой, немного подгоревшей молочной вермишели, Му Цин лежал, свернувшись калачиком под одеялом. Сытость и тепло медленно разливались по телу, отгоняя самый острый холод. Фэн Синь, убрав посуду, вернулся и присел на край кровати. Он молча откинул со лба Му Цина чёлку, которая падала на глаза. Жест был настолько простым, настолько интимным и несовместимым со всей историей их общения, что Му Цин резко приподнялся на локтях, широко раскрыв глаза. — Слушай… — его голос сорвался. — Почему? Почему ты вообще пришёл? И… всё это? — Он махнул рукой, включая в «это» и кашу, и прикосновения, и это странное, тихое присутствие. — Тебя Се Лянь попросил? Или… это из жалости? Фэн Синь замер. Его лицо, обычно такое экспрессивное, стало нечитаемым. Он смотрел на Му Цина — на его бледное, осунувшееся лицо, на огромные, полные немого вопроса и глухой надежды глаза, на тонкие, сжатые в ожидании удара губы. — Нет, — наконец сказал он, и слово прозвучало тихо, но очень чётко. — Это не так. Се Лянь только сказал, что ты не выходишь на связь. А я… — Он замолчал, будто подбирая слова, что для него было редкостью. — Просто подумал, что… что с тобой может быть нехорошо. И… мне стало не по себе от этой мысли. Вот и всё.