Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Начнём с того, что Му Цин ненавидит дождь. И дело вовсе не в том, что в промозглые, плачущие небом дни его охватывает особенно острое чувство одиночества. Он не боится, подобно испуганному коту, раскатов грома. Мурашки не пробегают ледяными дорожками по спине от внезапного удара капель о стекло. Его и без того израненную душу не сжимают в ледяных тисках при каждой вспышке молнии, разрывающей небо. Ему совсем не страшно. Нет. Даже сейчас, сидя в углу дивана, закутавшись в объятья старого пледа и прижимая к боку тёплый комок спящего кота, он делает вид. Делает вид, что не вздрагивает мелкой, почти незаметной дрожью каждый раз, когда за окном раздаётся оглушительный, животворящий грохот, от которого, кажется, содрогаются самые стены. Спиной к окну, он всё равно видит каждую ослепительную искру, отражающуюся в тёмном экране телевизора, слышит, как ливень яростно барабанит по карнизу, словно требуя впустить его внутрь. На журнальном столике рядом дымятся две чашки. Одна — с терпкой мятой, другая — с горьковатым чабрецом. Му Цин тянется к своей, пальцы обвивают тёплый фарфор, и он делает маленький, обжигающий глоток как раз в тот миг, когда небо разверзается новым рёвом. Рука дёргается, чай расплёскивается. Он так сосредоточен на своей битве с невидимым противником за окном, что не замечает мягких шагов по ковру. Прикосновение к плечу — тёплое, тяжёлое, уверенное — заставляет его вздрогнуть уже по-настоящему. Он поднимает взгляд, и в широко распахнутых чёрных глазах на миг отражается немой, детский испуг. Увидев Фэн Синя, он, не говоря ни слова, отставляет чашку, сбрасывает часть пледа и почти по-кошачьи, гибко и стремительно, устраивается у него на коленях, зарываясь лицом в сгиб его шеи. Фэн Синь лишь мягко обнимает его, позволяя устроиться поудобнее. Его бедный, напуганный кот, завернутый в клетчатый бастион, прижимается всем телом, ища не столько тепла, сколько спасения. Для Фэн Синя давно не секрет, что Му Цин «не боится» дождя. Он просто мерзнет. Совершенно отчаянно, до дрожи в костях. И вздрагивает, разумеется, исключительно от сквозняка. — Всё хорошо, — его голос, низкий и спокойный, растекается по комнате, перекрывая шум ливня. — Не волнуйся. Мурашки пробегают по спине Му Цина уже от этих слов. Он вцепляется пальцами в слегка влажную от уличной сырости толстовку на груди Фэн Синя. — Кто сказал, что я волнуюсь? Если ты слепой, это твои проблемы, — бросает он, уткнувшись носом в ткань. Гордость — его последний оплот, и он не сдаст его, даже если противник знает все его слабые места. Особенно если знает. — Как скажешь. Но я всё равно здесь. И ничего плохого не случится. Ни сейчас, ни потом. Большие, горячие ладони начинают медленно, гипнотизирующе гладить его по спине через плед, разгоняя напряжение в каждом позвонке. — Когда ты вернулся? — Только что. Не думал, что пока нас не было, разыграется такое. Мы не сильно промокли, Нань Фэн сейчас ужинает. А Фу Яо, как вижу, уже устроился, — Фэн Синь бросает взгляд на кота, мурлыкающего у их ног. Из коридора доносится цокот когтей по полу, и в дверном проёме появляется довольная, с мокрыми усами морда собаки. — Понятно, — Му Цин отрывается от его шеи и смотрит на лужицы на полу. — Ты опять ему лапы плохо вытер, — ворчит он беззлобно, поворачиваясь обратно к Фэн Синю. — Сколько раз можно повторять? Ты же пускаешь его к нам каждую ночь!.. Его тихую, привычно брюзгливую тираду прерывает новый удар грома, более близкий и яростный. Му Цин резко замолкает и с силой прижимается к груди Фэн Синя, плечи напрягаются, пальцы впиваются в ткань. Фэн Синь не говорит больше ничего, просто продолжает гладить его по голове, по волосам, шепча какие-то бессмысленные, успокаивающие слова, тепло которых значит больше их смысла. Му Цин вдыхает. Глубоко. В ноздри ударяет знакомый, сложный букет: запах дождя на коже, оттенок древесного одеколона, тёплое дыхание травы после летней грозы и что-то неуловимо своё, просто Фэн Синь. И в этот миг он понимает, что этот запах для него — синоним безопасности. Вне зависимости от того, как неистовствует мир за стеклом, в этих объятиях, в этом аромате, он под защитой. Диван слегка прогибается под тяжёлым, мокрым телом собаки, укладывающейся у их ног. Кот, фыркнув, грациозно запрыгивает на спинку дивана, вальяжно оборачиваясь клочком шерсти. Что может быть лучше этого уюта, этого тихого вечера, украденного у бушующей стихии? Семьи— рискнёт подумать Му Цин, быстро и тайком. Он ведь может считать это семьёй? На его пальце, тонком и бледном, холодным серебром лежит кольцо. Такое же — на сильной, тёплой руке, что держит его. Символ, обет, молчаливый договор. Он переплетает свои пальцы с пальцами Фэн Синя, и лёгкая, почти невидимая улыбка касается его губ при виде контраста: его хрупкая кисть почти тонет в широкой, сильной ладони. Даже ростом он ему едва доходит до подбородка, хотя раньше отчаянно пытался «вырасти» — хоть на каблуках, хоть за счёт гордой осанки. Прерывая его поток мыслей, Фэн Синь осторожно приподнимает его подбородок. Взгляды встречаются. Потом он медленно, давая время отпрянуть, приближается и касается его губ своими — сначала легко, вопросительно, пробуя. А затем, почувствовав ответную дрожь, не сопротивление, а нарастающий трепет, целует уже по-настоящему: глубоко, сладко, не спеша. Му Цин отвечает тихим, сдавленным вздохом, его руки обвивают шею Фэн Синя, и он тянется за поцелуями, глубже, смелее, теряя остатки скованности в этом тёплом, знакомом море. Отстранившись, Фэн Синь придвигается ближе, и его дыхание, горячее и влажное, обжигает самое ухо: — А-Цин… правда меня любит? Му Цин редко говорит это вслух. Его любовь — не в громких словах. Она в чашке чая, поставленной на стол перед ним, когда он работает допоздна. В одеяле, накинутом на спящие плечи. В редком, спонтанном объятии сзади, пока он моет посуду. Она плещется в глубине его тёмных глаз, путается в чёрных волосах, как первый луч в паутине, оседает на кончиках его всегда холодных пальцев, когда они касаются щеки Фэн Синя. — Больше всего на свете, — выдыхает он в ответ, смущённый и опьянённый этой нежностью, голос — чуть больше, чем шёпот. Фэн Синь целует его снова — в щёку, в веко, в уголок губ, не может остановиться, захлёбываясь чувствами, благодарностью за то, что этот колючий, сложный, прекрасный человек — его. Навсегда его. — Я тебя тоже люблю. Больше всего на свете, А-Цин. Его голос, низкий, с лёгкой, соблазнительной хрипотцой, заставляет Му Цина снова вздрогнуть — но уже не от страха. От чего-то такого, что разливается теплом по всему телу, затуманивает разум. Ничего не говоря больше, Фэн Синь легко поднимает его на руки — и кота, недовольно мяукнувшего, — и уносит прочь от дивана, прочь от холода и грома, в царство мягких простыней и тёплого света настольной лампы. Ему сейчас необходимо доказать эту любовь на языке прикосновений, чтобы его кот забыл о любых громах, кроме биения их сердец, и звал только его имя, потерянное между вздохом и стоном. А на журнальном столике, в почти полной темноте гостиной, две кружки с чаем — мятным и чабрецовым — постепенно остывают, дожидаясь своего часа. Возможно, позже, когда буря окончательно утихомирится, они снова понадобятся, чтобы согреть пару сплетённых тел, уже нашедших своё самое надёжное убежище не где-то вовне, а — в друг друге.