Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Холодные голубые глаза, будто выточенные из арктического льда, смотрели не на него, а сквозь него, видя лишь объект, вещь. Большие, сильные руки, размером с добрую горсть, сковывали его запястья стальными обручами. Му Цин уже перестал дёргаться. Он просто лежал, отключившись где-то глубоко внутри, в той тихой, недосягаемой келье, куда не доносились звуки этого кошмара. Он ничего не чувствовал — лишь тупое, вселенское отвращение, липкое и тяжёлое, как мазут. Но лицо его было каменной маской, белым, неподвижным полотном с широко раскрытыми, пустыми глазами. На кончике языка жгло чужое имя, имя того, кого он действительно хотел бы видеть сейчас. Когда он закрывал глаза, под веками проступал другой силуэт, другое тепло. Но реальность была здесь, в этой комнате, на этой простыне. Он лишь раз, голосом, сорванным до хриплого шёпота, попросил: «Прекрати». Слово упало в тишину и разбилось, никем не услышанное. Чужое тело, чужое желание, грубое и неумолимое, насилуя его, заполняло собой всё пространство, не оставляя места даже для мысли. Му Цин лежал обездвиженный, как тряпичная кукла, выброшенная после игры. Единственная связная нить в его сознании: «Только бы никто не узнал. Только бы не узнал он…» — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен, — хриплый голос прозвучал прямо над ухом, и Му Цин почувствовал, как всё его существо сжалось в комок отвращения. — Эта прелестная дырочка… такая тесная, такая горячая… Ах, Му Цин… Грубый толчок, резкая, чужая боль, пронзившая его насквозь, и дикое, предательское сжатие где-то внизу живота. Его тело, подлое и неверное, откликнулось на насилие вопреки воле. Отвратительно. Это было невыносимо. Его первый раз… он не должен был быть таким. Не с этим человеком. Не с Цзинь У, холодным хищником в изысканном костюме, который привык брать всё, что пожелает, не считаясь ни с чем. И Му Цин, со своей бледной, почти фарфоровой кожей, длинными чёрными волосами и огромными, пустыми сейчас глазами, стал просто ещё одним трофеем в его коллекции. Он давно заметил его — «дядя» Се Ляня, с виду утончённый и спокойный. Он выжидал, как стервятник, когда сломленный, потерянный котёнок сам упадёт в лапы. А потом… потом он мог позволить себе эту чудовищную, изощрённую «нежность». Сжимая хрупкие запястья, затыкая рот, чтобы не слышать даже стонов, он методично, с почти художественным тщанием, покрывал белую кожу картой своего владения — синяками, следами зубов, отпечатками пальцев. Маркировал. Помечал. Эта плоть была одновременно и столь хрупкой, и столь вожделенной для него. Взгляд Му Цина упёрся в потолок, но не видел его. Сознание заволокло густым, непроницаемым туманом. Тело, вымотанное до последней капли сопротивления, обмякло окончательно. Его руки были жестоко скручены за спиной, бёдра приподняты и зафиксированы, лицо вдавлено в матрас, захватывая воздух редкими, судорожными глотками сквозь ткань. Его изнасиловали. Слово, чёткое и ужасное, наконец оформилось в тумане. Это было изнасилование. Чужая похотливая плоть всё ещё терзала его, липкие следы чужого желания скатывались по его бёдрам. Спина горела от царапин, на нежной коже ягодиц не осталось живого места. Какой это был круг? Третий? Пятый? Му Цин перестал считать уже на втором, когда Цзинь У, вцепившись ему в волосы, заполнил его изнутри с низким стоном удовлетворения. Это могло длиться вечно, если бы не настойчивая вибрация телефона. Цзинь У, рыча от досады, впился зубами в его плечо, оставляя новый кровавый цветок, и снова излился в него, горячим и оскверняющим. — Смотри, как ты полон мной… — прошептал он хрипло, с оттенком болезненного восхищения. — Жаль прерываться. Он вышел из него с влажным, непристойным звуком. Му Цин не шелохнулся, не издал ни звука. Слышал, как Цзинь У поднял трубку, его голос, мгновенно ставший светским и непринуждённым, удалялся в коридор. Дверь прикрылась. Только тогда Му Цин смог рухнуть на бок, неловко, как мешок с костями. Всё тело ныло единой, пульсирующей болью. Каждый синяк, каждая ссадина горела, напоминая о случившемся. Тошнота подкатывала к горлу едкой волной. Он лежал и смотрел в полутьму пустой комнаты. Шаги вернулись. Цзинь У, уже собранный и безупречный в своём дорогом костюме, словно и не покидал кресло в офисе, развязал верёвки на его запястьях, вытащил скомканную ткань изо рта. Его прикосновения были быстрыми, деловыми, без намёка на ту животную страсть, что кипела здесь минуту назад. — Жаль расставаться, малыш, — его голос звучал почти ласково, когда он провёл рукой по спутанным чёрным волосам Му Цина. — Но я ненадолго. Мы продолжим завтра. Мой милый, непокорный котик. Он уйдёт. Но он вернётся. Му Цин понял это с ледяной ясностью. Он вернётся, чтобы ломать его снова и снова, пока не превратит в послушную, безвольную вещь, которая будет жить лишь в ожидании следующего визита. Идею, от которой мутило. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Му Цин не двинулся. Прошёл maybe час, maybe вечность, прежде чем в его глазах появилось осознание. И тогда отчаяние накрыло его с головой, тяжёлое, солёное, бездонное. Он попытался встать, но ноги не слушались. Пришлось ползти. На четвереньках, по холодному полу, он дополз до ванной и, цепляясь за край, ввалился внутрь. Не включая свет, нащупал рычаг душа и повернул его до упора в сторону синего. Ледяные струи обрушились на него, заставляя дёргаться и задыхаться. Но боль от холода была чистой, почти святой по сравнению с той грязной болью, что сидела в нём. Он скреб кожу ногтями, пытаясь содрать с себя невидимую плёнку осквернения. Слёзы текли по лицу беззвучно, смешиваясь с ледяной водой. Ни рыданий, ни стонов — только тихий, беспрерывный поток и пустой, устремлённый в никуда взгляд. Кто поверит? Никто. Он и сам с трудом верил, что это происходит. Спустя несколько часов, движимый слепым инстинктом выживания, он смог убрать в комнате. Сорвал окровавленное постельное бельё и, сжав в комок, засунул в самый дальний угол мусорного пакета, словно пытаясь избавиться от улики. Заправил чистую простыню, дрожащими руками. Вернувшись с помойки, он защёлкнул на двери все замки, один за другим. Тихие щелчки звучали громко в абсолютной тишине. И тогда его накрыл страх. Страх остаться здесь одному с этой тишиной и памятью. Гордость, эта последняя скрепа, рассыпалась в прах. Руки сами потянулись к телефону, валявшемуся на полу. Он набрал номер, который знал наизусть, пальцы промахивались по стеклу. Гудки казались вечностью. Но потом — щелчок, и голос. Тот самый, другой, тёплый и живой, такой невероятно далёкий от всего, что произошло здесь. — Ого, сам звонишь? Неожиданно, — послышался весёлый, ни о чём не подозревающий бас. Голос Му Цина, когда он заговорил, был чужим — хриплым, сорванным, разбитым на слоги. — Фэн Синь… Я… М-мне… П-приезжай… Пожалуйста… И последнее, что он услышал сам, прежде чем телефон выскользнул из ослабевших пальцев, был собственный, громкий, неконтролируемый всхлип, вырвавшийся из самой глубины разорённой души. В нём не было ничего, кроме полного, абсолютного слома.