Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

С ним сыграли в самую подлую из игр. Его использовали для скучающего развлечения и выбросили, как отработанный материал. Как вещь, вышедшую из моды, потрёпанную, немодную. Как грязного, облезлого кота, которого без сожаления выставляют за дверь в дождь, потому что он больше не забавляет, а лишь напоминает о мимолётной прихоти. И это означало только одно: все эти долгие, тёплые объятия, которыми Фэн Синь окутывал его каждый вечер на протяжении полугода, все эти шепоты в темноте и сон в сплетённых руках — всё это было важно, значимо, живо лишь для него одного. Лишь для Му Цина. Сейчас он медленно сползал по старой деревянной двери своей квартиры, пока его спину не встретили холодные, пыльные половицы. Он сидел на полу, прижавшись спиной к двери, как будто она могла защитить от того, что осталось снаружи. Его взгляд, пустой и невидящий, скользил по знакомым изъянам: облупившаяся краска на плинтусах, паутинка трещин на потолке, как карта разрушенной страны, тихое поскрипывание досок под ногами. Именно из-за этого сквозняка, гуляющего по щелям в рамах, и вечного холода, въевшегося в стены, Фэн Синь полгода назад и предложил ему переехать. «Ты же вечно болеешь, это же склеп, а не дом», — говорил он тогда, и в его голосе звучала забота, которая теперь казалась таким изощрённым издевательством. И вот он вернулся. Вернулся к этим сквознякам, к этому холоду, который теперь был не только в стенах, но и внутри, в самой глубине груди, где когда-то билось что-то тёплое и живое. Всего неделю назад его пальцы, длинные и тонкие, художника и мечтателя, переплетались с крепкими, тёплыми пальцами Фэн Синя. Он делал это с тихой, почти невыносимой нежностью, как кот, ластящийся к руке, которая его гладит. А Фэн Синь в ответ лишь широко, по-собачьи беззаботно улыбался и оставлял на его макушке лёгкие, согревающие поцелуи. В те моменты Му Цин был счастлив. Искренне, до глупости, до боли в груди от этой невероятной щедрости судьбы. Теперь по его бледным, почти прозрачным щекам катились слёзы. Не рыдания, а тихие, беспомощные струйки, оставлявшие на коже красные, солёные дорожки, как следы кислоты. Осознавать это было невыносимо. Больше, чем физическая боль. Это была агония доверия. Человек, которому он вручил ключи от всех своих замков, не просто обманул его. Он заключил пари. Сделал ставку на его невинность, на его уязвимость, на ту самую хрупкость, которую Му Цин так тщательно скрывал от мира. Ставкой была его душа, а выигрышем — деньги и низменное удовлетворение. На то, чтобы завоевать его, раздвинуть его барьеры и в конце концов — его тело, у Фэн Синя ушло восемь месяцев. Восемь месяцев тонкой, хищной игры. И Му Цин, глупец, поверивший в сказку, позволил. Позволил, потому что те тёплые руки сводили его с ума, а шёпот в темноте звучал как единственная истина в его одинокой вселенной. Он поверил, что даже с его колючим характером, с его грузом прошлого и страхами, его можно полюбить. Он верил каждому слову так же безоговорочно, как когда-то верил своей умирающей матери. Но мать не обманывала. А Фэн Синь — предал. Он услышал всё, стоя в прихожей с ещё тёплым пакетом булочек с корицей — тех самых, что любил Фэн Синь. Он замер, как вкопанный, слушая разговор из гостиной. Голос Фэн Синя, такой знакомый, такой родной, с лёгким смешком рассказывал Пэй Мину подробности. Нежные подробности. Как он «угощал сладостями», как «для храбрости наливал вина», как «ласково готовил». Каждое слово было иглой, входящей прямо в сердце. А потом — кульминация. Смех Пэй Мина. И финальный аккорд: «Признавайся, ты проиграл. Деньги уже перевёл». Му Цин не был любимым. Он был игрушкой. Дорогой, сложной игрушкой, которую с азартом собирали восемь месяцев, а получив долгожданный результат, с лёгким разочарованием отложили в сторону. И вот теперь он сидел на полу своей старой квартиры, чувствуя себя именно такой выброшенной вещью — сломанной, ненужной, грязной. Он не услышал, как Пэй Мин, заметив его, подошёл к арке, ведущей в прихожую. Не сразу увидел, как тот замер, увидев его фигуру, прижимающую к груди смятый пакет, лицо, мокрое от слёз, и глаза, в которых не осталось ничего, кроме разбитого стекла. — Ох… Му Цин, — слишком громко, для предупреждения, произнёс Пэй Мин. — Как давно ты тут? Шум, торопливые шаги. И вот он, Фэн Синь, стоит перед ним. Не бросается на колени, не пытается объяснить. Он просто смотрит. Его взгляд, всегда такой ясный, теперь был нечитаемым, каменным. В нём не было ни паники, ни даже сожаления. Было лишь тяжёлое, неловкое молчание. — З-значит… я… — голос Му Цина предательски дрогнул, сломавшись на полуслове. Он заикался, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Я был всего лишь… игрушкой? Для твоих… плотских утех? Т-ты… никогда… не любил… меня? — Последние слова сорвались шёпотом, полным такого недоумения и боли, что воздух вокруг, казалось, застыл. Он сделал шаг назад, натыкаясь на дверь. — Я верил тебе… — прошептал он. А потом, собрав в кулак весь воздух из своих лёгких, крикнул, и в этом крике вылилась вся его разбитая душа: — Я ВЕРИЛ ТЕБЕ! Пакет с булочками, символ его глупой, наивной заботы, полетел в сторону, безнадёжно шлёпнувшись о пол. Му Цин рванул дверь на себя и выбежал в подъезд, в холод, в темноту, в никуда. Его никто не остановил. Не позвал. Не побежал за ним. В этой грязной игре уже не было смысла, цель была достигнута, пари выиграно. Остались лишь приз — чужие деньги, и проигравший — его разорванное на части сердце, одиноко бьющееся в такт удаляющимся шагам на лестничной клетке.