Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Маленький ночник, тусклый, как угасающая звезда, отбрасывал на стены смутные, трепещущие тени. Его слабый свет едва освещал просторную, почти пустую кровать. Подушки, сбитые в беспорядке, были отшвырнуты к изголовью, простыни смяты в беспокойные складки. Плюшевые коты, немые свидетели ночных терзаний, лежали на полу, сброшенные порывистым движением. В центре этого хаоса, словно якорь в бушующем море, оставалось лишь скрученное оделяло, в которое впивались ледяные, почти белые пальцы. Монотонный, назойливый треск уведомлений резал тишину, сливаясь с пульсирующей болью в висках. Каждый новый звук был словно удар тонкого шила. Кто-то очень настойчиво пытался докричаться до него из цифрового небытия. Му Цин знал — это не те голоса, которых он жаждал услышать. Возможно, Се Лянь с его тихой, неизменной заботой. Или же «великая опухоль» — Пэй Мин, зовущий в новый, спасительный и разрушительный запой. Желание контактировать с внешним миром было сведено к абсолютному нулю. Единственное, на что ещё было способно его тело — это дотянуться до пачки печенья, механически включить какой-нибудь яркий, бессмысленный мультфильм и уставиться в мерцающий экран, надеясь, что движущиеся картинки смоют реальность. Главное — абстрагироваться. Превратиться в сгусток восприятия, лишённый мысли и чувства. Голова раскалывалась не только от потенциального похмелья, но от всего — от памяти, от одиночества, от невозможности вырваться из этого порочного круга. Боль была настолько острой, что хотелось, чтобы чья-то рука прикоснулась к его вискам. Чтобы чужие пальцы, тёплые и уверенные, вправили ему череп, вжали обратно вырвавшиеся наружу мысли. Так же, как он сам делал недавно Фэн Синю. Он помнил каждое движение: как нежно перебирал короткие, чуть жёсткие у корней пряди, как подушечками пальцев находил напряжённые точки у висков, как ноготь случайно задевал кожу, и он тут же, смущённо, сглаживал это прикосновение успокаивающим поглаживанием. Это был язык заботы, который он знал, но на котором с ним никто не говорил. Как бы он ни хотел обратного, его собственная голова оставалась неприкаянной территорией, где бушевала только его личная, никому не ведомая буря. Возможно, выхода и вправду не существовало. От этой безысходности, тягучей и плотной, как смог, в горле снова поднялся горький, знакомый ком. Всё всегда заканчивалось одинаково. Он влюблялся — и запускал в себе чудовищный механизм саморазрушения, великую трагедию в одном лице с элементами изощрённого самобичевания. Либо, в редких случаях, ему удавалось перейти грань, вступить в отношения — и тогда, ровно через полгода, его покидали. Всегда одна и та же причина, как отчеканенная на реверсе несчастливой монеты: «Ты слишком сложный», «Мне нужно что-то проще», или же просто безмолвное предательство, обнаруженное по косвенным уликам в телефоне. А чаще — его же собственные чувства, эти ненасытные внутренние демоны, начинали пожирать его изнутри ещё до того, как что-то могло начаться по-настоящему. Кажется, он начинал ненавидеть себя за то, что снова и снова прокручивал в голове тот злополучный день. Он так давно не виделся с Се Лянем, что ради их встречи взял выходной, отодвинув все дела. Да и не каждый день сам Хуа Чэн, тот демон-собственник, отпускал своего «гэгэ» одного прогуляться. Всё началось идеально. Они бродили по бесконечным этажам торгового центра, яркому, шумному, стерильному миру потребления. Купили какую-то безделушку, зашли в кафе за молочным чаем с тапиокой. Му Цин даже позволил себе расслабиться, ощутить призрачное подобие нормальности. А потом… Пластиковый стаканчик с глухим стуком встретил кафельный пол. Крышка отлетела в сторону, и сладкая, перламутровая жидкость медленно, почти живописно, растеклась, рисуя на глянцевой поверхности абстрактные коричневые узоры. Несколько капель забрызгали чёрные берцы Му Цина и белоснежные кроссовки Се Ляня. Но это был не звук падения, что оглушил его. Это была тишина. Абсолютная, вакуумная тишина, в которую он провалился в тот самый миг, когда его взгляд, скользнув мимо лужицы на полу, наткнулся на них. Фэн Синь. Его солнце, ворвавшееся в жизнь и растопившее лёд, оставив после себя не тепло, а ожоги. То самое присутствие, которое оставалось на кончиках пальцев фантомным зудом и на губах — привкусом соли и чего-то навсегда утраченного. Он стоял здесь, в этом безликом месте, и его большая, тёплая рука сжимала тонкие пальцы Лань Чань. Они улыбались друг другу — неярко, но так естественно, с той самой тёплой, интимной атмосферой, которая возникает только между двумя людьми, чьи миры сошлись в одной точке. Свидание. Обычное, прекрасное свидание. Что-то хрустнуло глубоко внутри, в самой сердцевине, с тихим, чистым звуком ломающегося стекла. И когда Фэн Синь, отвлечённый шумом, повернул голову, их взгляды встретились. В глазах Му Цина не было ничего — только пустота, чёрная и бездонная, куда провалилось всё: и звук, и свет, и дыхание. Резко нахмурившись, Му Цин развернулся на каблуке и бросился бежать. Ему было плевать на пролитый чай, на возмущённые возгласы людей, которых он расталкивал локтями, пробиваясь к выходу. Ему нужно было только одно — вырваться наружу, под холодное небо, трясущимися руками достать пачку сигарет, вдохнуть едкий дым и позволить ему выжечь изнутри эту невыносимую, живую боль. Он должен был перестать чувствовать. Немедленно. Его настигли, не дав и двадцати шагов. Горячая, сильная рука сомкнулась на его запястье, резко оттянув назад. Му Цин наткнулся спиной на чужую грудь, вздрогнув от неожиданности и этого прикосновения. Прежде чем он успел вырваться, его потащили в сторону — не к выходу, а в тенистый угол, к неприметной служебной двери. Туда, где их точно никто не увидит. Его прижали спиной к холодному металлу двери, и в следующее мгновение — обняли. Крепко, почти болезненно. Тёплые руки, знакомый пряный запах одеколона, смешанный с чистым запахом его кожи — всё это обрушилось на Му Цина, и то, что треснуло внутри, теперь разлетелось на тысячи острых осколков. — Отпусти меня… — выдохнул он, и голос его прозвучал тихо, надломленно, чужим шёпотом. В горле стоял ком, грозящий прорваться рыданием. — Пожалуйста, выслушай, я… — начал Фэн Синь, но не успел договорить. Му Цин резко, со всей силы, оттолкнул его, и демон встретился с его взглядом. Глаза Му Цина, всегда такие ясные и колючие, сейчас были затянуты пеленой слёз, делающей их огромными и беспомощными. — Тебе она нравится, я знаю, — перебил его Му Цин, и слова лились, спотыкаясь о всхлипы. — Не продолжай. Просто отпусти. Я не хочу ничего слышать… Не хочу. Я хочу уйти, хочу курить… Пожалуйста, отпусти, я так не могу. Я не хочу больше ничего чувствовать. Почему с твоим появлением в моей жизни я снова начал это делать? Мне это отвратительно… Я тебя ненавижу… Я… — А-Цин! — Нет! — крик вырвался хриплым, отчаянным воплем. — Не смей меня так называть! Я… Я ведь тебе даже признался! Почему ты тогда меня не оттолкнул? Почему в тот день, когда… когда я поцеловал тебя, ты не оттолкнул меня, а ответил? Зачем? Почему ты так поступаешь со мной? Я не понимаю тебя…