Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Всё началось с пальцев. Длинных, тонких, художничьих пальцев, которые сейчас с жестокой, методичной решимостью проталкивались ему в глотку, глубже, до самых костяшек, пока не вызывали спазм. Му Цин склонился над фарфоровой белизной унитаза, его тело выгибалось в немой судороге, а по щекам, смешиваясь со слюной и желудочным соком, катились беззвучные слёзы. Он их почти не замечал. Это было частью ритуала — очищения через страдание. Он позволил себе слишком много. Слишком много еды в гостеприимном доме Се Ляня, где воздух был пропитан сладким запахом домашней выпечки и безусловного принятия. Слишком много откровенностей под ласковым, размягчающим душу влиянием алкоголя, когда язык становился предательски послушным, а стены вокруг сердца — тонкими, как папиросная бумага. Всё было «слишком». Для него существовала лишь одна приемлемая мера — «слишком мало». Мало еды, мало слов, мало доверия, мало места под солнцем. Быть честным, открытым — непозволительная роскошь. Если кто-то узнает, что безупречный, холодный Му Цин приходит домой и насильно выворачивает наизнанку собственные внутренности; что он под ледяными струями душа тихо задыхается от рыданий, которые даже звука не издают, — они отвернутся. Испугаются. Напишут в его личном деле диагноз: «ненормальный». Гордая Снежная королева не имеет права быть на самом деле облезлым, дрожащим от холода и страха котёнком с мокрыми от слёз глазами. Пусть лучше все верят в миф. Верят, что он лишён обычных человеческих чувств, что он лишь сгусток нервозности, сарказма и ледяного безразличия, неспособный на доброту (ну, разве что к Се Ляню, но и то — из чувства долга). Тот факт, что по вечерам он заваривает чёрный чай с чабрецом и лимоном в любимой потрёпанной кружке с усатыми мордочками, что спит, свернувшись калачиком вокруг старой плюшевой акулы, — это знание должно умереть с ним. Никто не должен видеть, как медленно вянут алые, когда-то пышные цветы в самой глубине его груди. Он завянет вместе с ними, тихо и незаметно. И в этом не будет ничего страшного. Правда же? Он редко позволял себе такие мысли — о парных вещах. У него была коробка, аккуратно задвинутая на верхнюю полку шкафа. В ней — свидетельства несбыточных надежд: парные браслеты, шарфы, смешные носки, кружки-близнецы, даже зубные щётки с половинками одного сердца. Коробка пополнялась в моменты слабости, поддавшись навязчивой рекламе или мимолётной иллюзии «а вдруг». Но она лишь становилась тяжелее, а он — всё таким же одиноким. Пыльный саркофаг с ненужными артефактами жизни, которая ему не принадлежала. Когда желудок опустел, оставив после себя лишь жгучую кислую пустоту, Му Цин вытер рот грубым бумажным полотенцем и откинулся спиной на ледяной кафель стены. Влажность проступала сквозь тонкую ткань футболки. Пальцы судорожно сжали материал на груди. Под чёрным хлопком, на плечах и грудной клетке, скрывались маленькие, уродливые звёзды и розетки — следы ожогов. Если присмотреться к тонким запястьям, можно было увидеть под ремешком часов и манжетой тонкие, бледные, как нити, шрамы — старая гравировка отчаяния. Сейчас, в шортах, были видны колени и щиколотки, украшенные такими же молчаливыми метками. Он водил по ним взглядом, медленно, с отстранённым ужасом, как будто рассматривал карту чужой, опустошённой страны. Неудивительно, что он один. Кто захочет видеть это? Только он сам мог стоять перед зеркалом в полумраке ванной и созерцать эту испорченную картину. Проводить кончиками пальцев по зажившим, но неисчезнувшим рубцам, чувствуя под кожей пульсацию старой, никогда не утихающей боли. Он ненавидел себя за них. Ненавидел за то, что его тело стало пергаментом, на котором другой человек написал историю унижения. Ненавидел себя за то, что чувствовал себя грязным, испачканным, даже спустя годы. Хотя вины его в этом не было. Тогда он был просто подростком, тенью, державшейся за больную, угасающую мать. Когда отчим, воняющий перегаром и потом, держал его за длинные волосы и пригвождал к полу, Му Цин позже, улыбаясь бледными губами, говорил матери, что у них всё хорошо. Он не хотел отравлять её последние дни «незначительными» проблемами. Удары головой о стену, тяжёлые предметы, швыряемые в его хрупкое тело, обжигающие брызги кипятка — после всего этого он приходил к её постели и говорил, что всё хорошо. Через полгода такого ада он перестал сопротивляться. Просто лежал, тряпичной куклой, глядя в потолок, в то время как мир над ним совершал своё насилие. А матери… матери он по-прежнему тепло улыбался. Через три года мать умерла в больничной палате, пахнущей антисептиком и тщетной надеждой. Почти сразу отчим, уже обзаведшийся к тому времени новой, беременной женой, купил ему на откуп эту небольшую, безликую квартирку и выставил за порог. На похороны он привёл свою новую семью. Грязный, лживый ублюдок. Это слово, ядреное и простое, навсегда засело в сознании Му Цина как единственно верная оценка. Тихий щелчок поворотного механизма вырвал его из трясины воспоминаний. В коридоре, прямо за стенкой, скрипнула входная дверь, и чьи-то осторожные шаги нарушили тишину его крепости-одиночки. Му Цин, с трудом оттолкнувшись от стены, подкрался к двери ванной и приоткрыл её ровно настолько, чтобы увидеть прихожую. В тусклом свете, падавшем из гостиной, стоял Хуа Чэн. Чёрное пальто, как крыло ворона, красный шарф — единственная капля крови в монохромном мире прихожей. Демон в гражданской одежде. — Се Лянь велел привезти твой шарф. Забыл вчера, — начал Хуа Чэн, снимая обувь с неестественной для его сущности аккуратностью. Но голос его оборвался, когда взгляд упал на Му Цина. На Му Цина с глазами, красными от лопнувших капилляров и слёз, в огромной, бесформенной футболке, в шортах, открывавших те самые шрамы. На маленького, сломленного человека, которого он видел лишь однажды — много лет назад, в гнилом подвале бара, где они впервые столкнулись, два изгоя, нашедшие друг в друге зеркало собственного падения. — Хуёво выглядишь, котик, — произнёс Хуа Чэн, и на его губах дрогнула не ухмылка, а что-то более сложное — узнавание, смешанное с грубым состраданием. — Кто тебя так ободрал? — А тебя это, блять, ебёт? — голос Му Цина был хриплым шипением, лишённым силы. — Оставь шарф и убирайся. Ключ можешь бросить тут же. И скажи Се Ляню, что всё норм, я ему потом позвоню. Он захлопнул дверь ванной, повернув замок с тихим, но однозначным щелчком. Снаружи наступила тишина, затем послышались мягкие шаги. Хуа Чэн, судя по звукам, не ушёл. Му Цин услышал, как на обувницу лёг шарф, затем звякнул ключ. А потом… потом послышалось мерное журчание воды на кухне и звон посуды. Демон хозяйничал. Му Цин быстро стянул с сушилки спортивные штаны, натянул их, поверх накинул длинный серый кардиган, утопая в его складках. Выйдя, он застал картину: Хуа Чэн у его плиты, с невозмутимым видом помешивал что-то в турке. Аромат свежемолотого кофе, густой и горький, уже заполнял маленькую кухню. — Я, вроде бы, сказал уйти, — произнёс Му Цин без интонации, прислонившись к косяку. — Кофе выпью — уйду. На улице, между прочим, холодрыга собачья. Жаловаться буду Се Ляню на тёплый приём, — парировал Хуа Чэн, не оборачиваясь. — Кстати, ты вообще спал? Выглядишь так, будто две недели на свалке провёл. Пэй Мин после своего традиционного недельного запоя — и тот симпатичнее. Му Цин не ответил. Просто подошёл и опустился на стул за кухонным столом, обхватив себя руками. Минуту, другую, в кухне царила тишина, нарушаемая только бульканьем кофе. Хуа Чэн наконец обернулся, и его единственный глаз, острый, как лезвие, сузился. — Му Цин? — он отставил турку и подошёл ближе, присев на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне. Это был жест, лишённый уничижительности, — жест равного, опустившегося до уровня падения другого. — Знаешь, — тихо начал Му Цин, глядя куда-то сквозь него, — иногда хочется послать весь этот мир на долгий и мучительный съеб. А ещё… нет смысла держать то, что счастливо без тебя. Я его отпустил. Он был… очень дорог. Но держаться за то, что тебе не принадлежало, — глупо. Он никогда и не был моим. Да и кто вообще, в здравом уме, захочет быть моим? Он подтянул колени к груди, замкнувшись в ещё более тесный клубок. Хуа Чэн слушал, не перебивая. Их странная, изломанная дружба, начавшаяся в той самой подвальной дыре четыре года назад, держалась на этом: на умении молча присутствовать в эпицентре чужой боли. Они тогда напились вдрызг, наговорили гадостей, полезли в драку — Хуа Чэн обвинил его в предательстве по отношению к Се Ляню, а Му Цин, впервые за долгие годы, выкрикнул правду, рваную и кровавую, о том, почему он тогда сбежал. Они провалились в эту бездну откровений вместе и очнулись на одном диване, с похмельем и странным, немым пониманием. Хуа Чэн был единственным, кто знал всю подноготную. Кто видел его грязным, испачканным, сломленным — и не отвернулся. Не стал относиться как к хрупкому фарфору или, наоборот, как к прокажённому. Он просто принял. Как данность. — Мы уже это проходили, — наконец сказал Хуа Чэн, и его голос потерял привычную язвительность. — Гэгэ ведь со мной. А я, на минуточку, тоже не образец чистоты и святости. — Это разные вещи! — вспыхнул Му Цин, но в его голосе была усталость, а не гнев. — Нет. Это почти одно и то же. В отличие от тебя, мои руки по локоть в крови настоящей. Не в метафорической грязи, а в той, что смывается месяцами. Тебе же нужно просто принять ту грязь, что на тебя налипла. У тебя шрамы от ожогов и лезвий, у меня нет глаза и грудь в рубцах от когтей. Ну и? Что это меняет? Он говорил серьёзно, без тени насмешки. Это тот самый человек, который мог, прильнув к Се Ляню, шептать слёзные, невероятно сентиментальные признания. Но здесь, сейчас, с Му Цином, его язык был груб, точен и милосерден в своей грубости. Му Цин издал долгий, тягучий вздох, будто выпуская из себя часть того тяжёлого воздуха, что скопился в груди. — Может, ты и прав… Но всё же… — Вот это «но всё же» — засунь его, понимаешь куда, и блядь, вставай, — Хуа Чэн резко поднялся, и его движение было наполнено энергией, ломающей оцепенение. — Хватит ныть. Умывайся, собирайся. Смотреть на твою страдальческую рожу сил нет. Мы с Гэгэ собирались на поздний сеанс. У тебя полчаса. И да, Фэн Синя там не будет, так что не выёбывайся. Он схватил Му Цина за капюшон кардигана, поднял на ноги и подтолкнул в сторону ванной. Действовал с грубоватой эффективностью, лишённой, однако, жестокости. Он даже принёс ему сложенную на диване чистую одежду. Оба прекрасно понимали, почему прозвучало это имя. Тема Фэн Синя была не просто болезненной. Она была живой тканью, сросшейся с сердцем Му Цина, и любое прикосновение к ней причиняло невыносимую боль. Му Цин всё понимал. Понимал, что это не просто влюблённость или увлечение. Это была болезнь, форма существования. И он предпочитал медленно тонуть в этой трясине, чем попытаться вырваться — ведь вырваться означало бы отказаться от последнего, что ещё грело его изнутри, даже этим болезненным, обжигающим теплом. А через месяц у Фэн Синя и Лань Чань должна была состояться помолвка. Эта мысль висела в воздухе невысказанной, тяжёлым, невидимым камнем на шее. Но сейчас Хуа Чэн, своим демоническим, бесцеремонным напором, просто не оставлял места для этой мысли. Оставалось только повиноваться, двигаться, совершать простые действия: умыться, одеться, выйти в мир, где холодный воздух мог обжечь лёгкие, но хотя бы не был спёртым от запаха отчаяния и старой боли.