Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Звук машин за окном, монотонный и размытый, словно доносящийся из-под толстой воды, медленно вернул Му Цина в реальность. Он сидел, не двигаясь, и лишь спустя несколько минут осознал влажные полосы на щеках. Слёзы высохли сами, оставив после себя лишь лёгкую, солоноватую стянутость кожи. Затуманенный взгляд он автоматически списал на усталость глаз — побочный эффект долгой работы за монитором, не более. Сосредоточившись на ритмичном шуме за окном, он пытался уловить его мелодию, чтобы заглушить какофонию внутри. Вчера его снова во всём обвинили. Как всегда. Как обычно. Он — вселенский громоотвод для чужих претензий. Всё началось недавно, когда его «социальная батарейка», и без того редко заряженная выше двадцати процентов, села окончательно, до нуля. И словно по злому наитию материализовался человек-наваждение, который принялся добивать его методично, с наслаждением. Му Цин даже сбежал. Уехал в другой город, надеясь, что стены чужой гостиницы станут барьером. Но обвинения настигли его и там, прорвавшись сквозь экран телефона: сначала деловые, с холодным, металлическим оттенком, а потом и личные — тяжёлые, вязкие, утыканные шипами чужих обид и претензий. В такие моменты его действительно посещала ясная, горькая мысль: а нафига он вообще позволяет себе приближаться к людям? Он же знает. Знает, что не умеет. Диалог для него — не обмен, а минное поле, где каждое слово может оказаться не тем. Даже в компании Се Ляня и Фэн Синя он чувствовал себя посторонним наблюдателем, актёром, забывшим текст, на сцене чужой легкости. Связать несколько фраз без привычной защитной язвительности — задача титанической сложности. Просто сказать «привет, как дела» и искренне выслушать ответ — неподъёмно. Гораздо проще, в конце концов, опустить руки. Согласиться. «Да, я виноват. Я плохой. Я — самое ничтожное создание в этом мире». Это, как ни парадоксально, приносит облегчение. Отрицание только распаляет оппонента, рождает новые волны гнева. Так что он взял всё на себя. Всю вину, весь груз, все шишки. «Ну да, я это сделал. Я. Что теперь изменится? Я же всегда говорил, что я — последний человек, с которым тебе стоит иметь дело. Наслаждайся плодами», — произнёс он тогда, скрестив руки на груди. Жест, долженствующий выглядеть защитно-пренебрежительным. Но внутри, под свитером, предательски дрожали руки. Даже когда в ответ ему, со всего размаху, прилетело в челюсть, он лишь мотанул головой, отплёвываясь, и ничего не сказал. Заслужил. Даже если был невиновен. Он просто существовал рядом — и этого оказалось достаточно. Он правда пытался. Всегда. Угождать, не переступая через хрупкие, но принципиальные для него границы. Итог был предсказуем: его никогда не считали равным. Никто не воспринимал всерьёз его мнение, его боль, его право на усталость. Му Цин просто тихо существовал в своей небольшой, чистой квартире-клетке, заполненной книгами, холстами и тишиной. Он даже не мог понять, как вышло, что сегодня у него — совершенно пустой, выпавший из календаря день. Обычно он метался между подработками: вчера — организация своей же скромной фотовыставки в маленькой галерее, сегодня… сегодня он просто сидит на кухне, поджав под себя ноги, и пьёт остывающий чай. Можно было бы работать. На столе лежат два дизайн-проекта: логотип для новой кофейни и презентация для IT-стартапа. У Му Цина всегда есть чем заполнить время, превратив его в орудие против собственных мыслей. Но сейчас случился сбой. Он сидел и чувствовал, как неприятные, липкие мысли, словно глубоководные твари, медленно всплывают со дна сознания, обволакивая его. Он ненавидел оставаться наедине с собой. В такие минуты обнажалась неприкрытая правда: он — ничтожество. Постоянный источник проблем для других. Всё, что он делает, обесценивается в момент. Фотовыставка? Пустая трата плёнки и времени, тщеславие. Дизайны для крупных фирм? Случайность, везение. Дипломы, аккуратно лежащие на полке? Пыльные бумажки, не изменившие ровным счётом ничего. Он сам — ничто. Пустое место в чужих повествованиях. Эктоплазма, лишённая формы и веса. Поздними вечерами, прислонившись к холодным кафельным стенам душа, он чувствовал, как в голове, словно мотылёк о стекло, бьётся навязчивая, неотвязная мысль: «А правильно ли всё, что я делаю? Всё ли?» Однажды, после закрытия той самой выставки, он стоял у чёрного входа, в тени, и курил, глядя в ночное небо. Рядом, облокотившись на свой кроваво-красный BMW, стоял Хуа Чэн. Задумавшись, Му Цин неосознанно произнёс вслух обрывок своей мучительной думы: «Всё ли я делаю правильно? Что такого я упустил, раз всё катится именно так?» Хуа Чэн усмехнулся, коротко и беззвучно, и медленно выпустил струйку едкого дыма. Дым вился в холодном воздухе красивыми, сложными кольцами, стремясь вверх, чтобы бесследно раствориться. «Мы тоже так исчезнем когда-нибудь», — мелькнуло у Му Цина. «Но не сегодня». «Ты не умеешь любить, — тихо начал Хуа Чэн, не глядя на него. — Не умеешь идти вперёд, не оглядываясь. Не умеешь отпускать прошлое. Не умеешь радоваться ни своим, ни чужим успехам. И, что хуже всего, не умеешь получать удовольствие от чужих страданий — а это иногда очень полезно. Теперь ответь себе: правильно ли это?» «Я думаю, я просто…» — начал Му Цин, но демон тут же прервал его. Казалось, тот читал его мысли, видел насквозь всю ту смутную тоску, что копилась годами. «Боязнь что-то упустить — это понятно. Быть не там, где надо. В этом я тебя отчасти понимаю. Но… мы всегда оказываемся именно там, где должны быть в данный момент. Время — большой игрок. Но главное — чувствовать, что ты живёшь, а не просто дышишь и существуешь. Так что хватит ломать голову. Попробуй просто начать жить. Хотя бы попробуй». Потушив сигарету о плитку тротуара, Хуа Чэн исчез в здании, чтобы забрать своего возлюбленного гэгэ. Му Цин остался стоять один с окурком, который уже не курился, глядя в пустоту. Резкая боль обожгла кончик языка — он нечаянно глотнул слишком горячего чая. Он тихо выругался, но эта маленькая, бытовая боль вернула его в настоящее. И тогда он заметил тусклый зелёный огонёк индикатора на телефоне. Он мигал настойчиво, но беззвучно, как далёкий маяк в тумане. Взяв телефон в руки, он увидел груду непрочитанных сообщений в WeChat и Instagram. Целый ворох от Се Ляня — заботливых, вопросительных, висящих со вчерашнего вечера. Одно — от Ши Цинсюаня, который, как обычно, скинул очередной мем с котиком, подписав: «Вылитый ты!». Глупость. Но ниже… ниже было сообщение от Фэн Синя. Это было необычно. Непривычно. В последний раз они виделись на рождественской вечеринке. Тогда атмосфера была приторно-сладкой, как дешёвый леденец. Но Му Цину было не сладко. Во рту стоял горько-кислый привкус, преследовавший его с того момента, как он переступил порог дома Ши Цинсюаня, ведя под руки двух оживлённых Хуаляней. Как по закону подлости, он снова оказался в эпицентре вселенной пар: влюблённые взгляды, случайные прикосновения, общий смех, от которого он был отрезан. Ему было физически неловко. На душе скребли кошки каждый раз, когда взгляд натыкался на Фэн Синя и его новую спутницу. Мало того, что их фото заполонили ленту соцсетей, так теперь они ещё и ворковали прямо перед ним. Хуаляни по сравнению с ними выглядели образцом сдержанности — максимум, что они позволяли себе на публике, это сидеть, прижавшись друг к другу, пока Хуа Чэн клал подбородок на плечо Се Ляня. А эти двое… Девушка, Лан Чань, постоянно висела на шее Фэн Синя, тянулась к нему губами, всем видом демонстрируя права собственности. От этого становилось только хуже, холоднее, пустее. Возвращаясь мыслями к настоящему, к мигающему значку на экране, Му Цин понимал: если продолжать думать в том направлении, это гарантированно закончится новой тихой истерикой в ванной или чем-то похуже. Собрав волю в кулак, он просто ткнул пальцем в экран и открыл диалог.