Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Просто обнимите его. Почему все, как по негласному уговору, избегают малейшего контакта с ним? Он что, прокажённый? Что он сделал такого ужасного? Пусть он не святой, пусть его характер — это колючая проволока, обмотанная вокруг ранимой души. Но разве он не помогал? Помогал, как умел. Молча, исподтишка, без пафосных слов и объятий. Да, он не умеет утешать. Слова поддержки застревают у него в горле комьями стыда и неуверенности. Всё, на что он способен, — это неловко похлопать по плечу или пробормотать что-то резкое, что должно звучать как ободрение. Но когда плохо ему самому, когда он лежит на холодном полу в пустой квартире, а внутри разрывается тихая, беззвучная истерика… Рядом нет никого. Ни одной живой души, которая протянула бы руку. Му Цин не понимает, чем заслужил эту невидимую стену. Он знает свои недостатки — он слаб там, где должен быть силён, и горд там, где стоило бы смириться. Он — мастер по возведению баррикад из сарказма и высокомерия. И никогда, ни единым звуком, не выдаст, как ему на самом деле больно. Никто не увидит, как по ночам его тело сотрясают беззвучные спазмы, как ногти впиваются в кожу предплечий, оставляя красные, говорящие полосы — внешнее свидетельство внутренней бури. Он никому не расскажет. Зачем? Чтобы стать обузой? Чтобы увидеть в чужих глазах ту самую жалость, которая унижает больше любой ненависти? Он никому не расскажет, как во время этих приступов грудь сжимает ледяной, невидимый обруч, вытесняя воздух. Как в горле встаёт огромный, болезненный ком, не позволяющий издать ни звука — даже тихого стона. Его выдают лишь сбивчивое, прерывистое дыхание и мелкая дрожь в плечах — будто он замерзает изнутри. А когда слёзы, наконец, высыхают, оставляя на щеках солёные дорожки и в глазах — едкую щемящую боль, он просто лежит и смотрит в потолок. Смотрит в пустоту, в тихое, беззвучное небытие. Там нет боли. Там нет этих невыносимых мыслей. Там его могут обнять. Там его могут утешить. Как раньше… Но «как раньше» уже не будет. Му Цин вырос. Он не может, как в детстве, подбежать к матери, уткнуться лицом в её мягкую юбку и, всхлипывая, пожаловаться, что мальчишки во дворе снова обзывают его девчонкой. Мама не возьмёт его на руки, не прижмёт к тёплой груди, от которой пахнет ванилью и домашним уютом. Она не приготовит их любимый ужин, который они будут есть вместе, укрывшись одним пледом перед телевизором. Всё, что осталось, — это холодные, безжизненные объятия пустых комнат. Квартира, которая не ждёт и не любит. Она просто молча вбирает в себя его тихое отчаяние. Вы знаете, что такое тактильный голод? Это не метафора. Это физическое состояние, похожее на жажду. Когда кожа, буквально, ноет от отсутствия контакта. Когда каждое нервное окончание тянется к теплу другого живого существа, а встречает лишь холод ткани или пустоту воздуха. А если ты рождён с потребностью в прикосновениях, как цветок — в солнце, этот голод превращается в изощрённую пытку. Му Цин — из таких. Ему отчаянно хочется, чтобы его сейчас обняли. Крепко, по-настоящему. Прижали к тёплой, дышащей груди, позволили на миг забыть о границах своего тела. Но руки остаются пустыми. Все вокруг считают его колючим, неприятным, плохим. Он слышал, что говорят у него за спиной. «Проститутка», «шлюха», «мудак», «ублюдок»… Слова, отточенные как лезвия. Он делает вид, что привык. Но привыкнуть к этому невозможно. Каждое слово — это маленькая, точная рана. Каждый раз, собирая перед зеркалом свои длинные, чёрные волосы в тугой, неумолимый хвост, он думает об одном: отрезать их. Не потому что не любит. Он обожает свои волосы — это последняя, неотъемлемая часть его, которая кажется ему красивой. Но он ненавидит, когда к ним прикасаются чужие руки. Ненавидит, когда из-за них его путают с девушкой, когда сквозь шёпот прорываются грязные намёки: «раздвинь ножки, красавица». Отвратительно. Даже серьги в ушах, которые он иногда носит, кажутся ему порой предательством — вызовом, на который мир отвечает слишком грубо. Кольца на пальцах… их история началась с одного, маминого. Тонкого, простого ободка, который она сняла с пальца перед смертью. Он не снимал его годами, пока палец не перерос колечко. Теперь оно лежит в бархатной шкатулке — крохотная, холодная святыня рядом с её фотографией. Всё, что осталось от тепла. Её так чудовищно не хватает. Когда ему было шестнадцать, матери не стало. Его забрала тётя. О, если бы она этого не делала. Те три года стали нескончаемым адом. Он до сих пор помнит, как тяжёлая, потная ладонь впивалась в его волосы, таща к полу. Помнит тошнотворный, приторный запах дешёвого одеколона, смешанный с перегаром. Помнит тяжесть отвращения и бессилия, комком вставшую в горле. Почему память не стирает это? Почему из-за этих рук, этих запахов, он теперь не может вынести прикосновения других? Он хочет. Боже, как он хочет! Но его тело, преданное однажды, помнит всё. И сжимается в спазме. Единственный, кто обнял его по-настоящему за последние годы, был Фэн Синь. Тот вечер: дешёвое шампанское, потом коньяк, какой-то забытый фильм на экране. И тогда, в пьяной, неловкой откровенности, они просто уснули. Обнявшись. Всю ночь. И Му Цин не почувствовал ни страха, ни отвращения. Только тепло, идущее от другого тела. Тяжёлое, спокойное дыхание у самого уха. Он уткнулся носом в чужую грудную клетку и впервые за много лет уснул без кошмаров, без таблеток, просто потому что был не один. Но утро всё расставило по местам. Он проснулся один на диване, укрытый пледом. Больше ни слова. Ни намёка. Как будто этой ночи не было. Может, она и правда была последней. Но всё же… пожалуйста. Кто-нибудь. Просто обнимите его. Ему так надоели объятия одиночества — широкие, холодные и безжалостные. Ему нужна поддержка, которой он не может попросить, и забота, которой он не может себе позволить. Он не умеет заботиться о себе. Пожалуйста. Ему так невыносимо, невыносимо плохо.