Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

В этом мире омеги — все без исключения — несут в себе дар и проклятие зачатия, независимо от того, какую форму приняло их тело при рождении. Раз в месяц их естество восстаёт против воли, погружая в пучину жара, а железы источают феромоны — сладкий, дурманящий яд, призванный ослепить альфу, приковать её волю к единственной цели: обладанию, завоеванию, продолжению рода. Это биология, неумолимая и жестокая. И, как всегда бывает с силой, нашлись те, кто пожелал обратить её в оковы. Торговля живым товаром, рабство, основанное на инстинкте… Но самое страшное клеймо — не железное, а биологическое. Укус. Метка. В момент наивысшей уязвимости альфа может навсегда вписать своё право владения в саму плоть омеги, перестроив её химию. После этого ни один другой запах не вызовет в помеченном отклика, ни один другой альфа не будет воспринят как возможный партнёр. Это не союз. Это тюрьма на клеточном уровне. Пожизненное одиночное заключение, где тюремщик может даже не знать, что у него есть ключ. И вот он — бог войны Севера, Му Цин. Небожитель, чье имя заставляет трепетать демонов. Его внешность — высеченный из льда и стали силуэт, острые скулы, взгляд, способный резать стекло. Ничего общего с хрупкими, цветущими созданиями, какими принято представлять омег. Его верующие, обожающие своего холодного, неумолимого генерала, даже не догадываются. Они уверены, что он бета — нейтральная, стабильная, безопасная середина. Возможно, это из-за его ледяной манеры держаться, не позволяющей даже мысли о подчинении. А может, их подсознание улавливает иной, более страшный сигнал: запах занятости. Тончайшие, невидимые миру феромоны смерти его выбора. Ирония судьбы, горькая и абсолютная, заключается в том, что альфа, поставивший эту печать восемь столетий назад, даже не ведает о содеянном. Он метил в пьяном угаре, в чаду первобытного инстинкта, и благополучно забыл, как забывают утренний сон. Забавно. Если бы не было так смертельно больно. Му Цин научился искусству молчаливого сопротивления собственной природе. Его нос, его тело, его нервы — всё было поставлено под железный контроль. На чужие феромоны, даже самые мощные, он не реагировал, оставаясь неподвижной скалой посредь бушующего гормонального моря. Лишь в дни течки, когда внутренний зверь, забыв о времени и унижении, начинал рваться наружу, он чувствовал его — тупое, животное желание найти своего. Чтобы не сорваться, он впивался зубами в собственные губы до крови, задерживал дыхание в пылу схваток, лишь бы не вдохнуть лишней молекулы чужого, пусть и доминантного, запаха. Но были моменты слабости, где контроль давал трещину. Когда тот самый, единственный альфа, забывший свой же трофей, нёс его, истерзанного в бою, на своей широкой, неудержимой спине. Му Цин, почти теряя сознание от боли и близости, цеплялся обожжёнными пальцами за мощные плечи. И, презирая себя до глубины души, позволял носу, дрогнув, провести вдоль обнажённого участка кожи у ворота рубахи. Один вдох. Глубокий, предательский. Дым, железо, дикий мёд и что-то неуловимо родное, отчего сводило живот. Возможно, Се Лянь, чьей спине он был обязан спасением, что-то замечал в его напряжённой позе. Но принц лишь улыбался своей мягкой, всепрощающей улыбкой, делая вид, что мир всё ещё в порядке. Когда отстроили новую Небесную столицу, всё стало только сложнее. Его альфа — Фэн Синь — стал частым гостем в его холодных, строгих покоях. То чай попить, то поговорить о пустяках, а то и вовсе — хватал его почти что за шиворот, с сияющей, не терпящей возражений ухмылкой, и тащил «помочь Его Высочеству». Му Цин сопротивлялся, огрызался, но… не хотел по-настоящему. Внутренняя омега, та самая, которую он душил веками, расцветала от такого грубого, неотёсанного внимания. Это была искра в ледяной пустыне его существования. Лучше бесконечных, яростных драк, что сотрясали столицу столетиями. Но этот луч был отравлен. Он знал. Знал, что у Фэн Синя есть кто-то другой. Была семья, ребёнок — доказательство настоящей, законной связи. Каждое нечаянное прикосновение, каждый дружеский толчок плечом, каждый его смех в его присутствии — всё это было для омеги и благословением, и пыткой. Омега рвался на части от ревности и бессильной тоски, а Му Цин лишь крепче сжимал челюсти и отворачивался, делая вид, что смотрит в окно на вечно пасмурное северное небо. А потом наступали те самые дни. Когда жар, словно раскалённые угли, растекался под кожей, а ум заволакивался белым, беспощадным туманом потребности. В своих покоях, в лёгком шелковом халате, который не мог удержать и толики тепла, он умирал. Ему было нужно одно — чтобы сильные руки прижали его к постели, чтобы грубые губы впились в то самое место на шее, не оставляя новой метки (она уже была), а просто… подтверждая. Чтобы его хоть на миг перестали видеть богом войны и увидели просто омегу. Чтобы его любили. – Фэн Синь… – его шёпот, срывающийся, влажный, тонул в тишине комнаты. – Мой… мой альфа… Он прижимался лицом к украденной много дней назад тренировочной повязке, вцепляясь в ткань, словно в якорь спасения, и пальцы, длинные, изящные, созданные для кисти и меча, предательски скользили вниз, в попытке унять невыносимую пустоту. Это было жалко. Унизительно. Невыносимо. Этот омега, бог с ледяным сердцем и пылающей кровью, никогда не будет нужен своему альфе. И Му Цин унесёт в небытие одну тайну: правду о той ночи восемьсот лет назад. Лучше пусть Фэн Синь пребывает в счастливом неведении. Ведь он никогда не поверит, что в пьяном, слепом ударе первой течки своего вечного врага он совершил акт абсолютного, безвозвратного обладания. И забыл. Как дышит. Как живёт. Как оставляет за собой выжженную землю чужой судьбы.