Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Конец июля. Воздух за окном, тяжёлый от нависших, но не пролившихся дождей, был прохладен и влажен. Редкие, вырвавшиеся из-за пелены облаков лучи солнца пробивались сквозь полупрозрачные шторы, ложась на полированный пол длинными, пыльными прямоугольниками света. Воздух в комнате казался застывшим, и от этого тихого, пасмурного утра на губах оставался странный привкус — сладковатый, цветочный, как воспоминание о чём-то давно утраченном. Му Цин не любил этот день. Если быть честным до конца, он ненавидел его тихой, выносливой ненавистью, которую носят годами, как старую, неизлечимую болезнь. Даже когда матушка была жива, её присутствие в этот день чаще всего ограничивалось утренней тарелкой лапши долголетия, приготовленной наспех перед уходом на смену. Но в квартире тогда пахло — пахло бульоном, зелёным луком, кунжутным маслом. Пахло вниманием, пусть и торопливым. После её смерти это тонкое, утреннее благоухание исчезло навсегда. Осталась лишь стерильная, вымороженная тишина и пустота, которая с годами не заполнялась, а лишь становилась глубже, обретая форму. Он привык. Искренне, почти убедил себя в этом. Ему вовсе не грустно в день рождения пить остывший чай в одиночестве и до оцепенения смотреть один за другим эпизоды бессмысленных дунхуа. Даже если он и один — это ничего не меняет. Ничего не значит. Ложь. Привыкнуть к одиночеству невозможно, если твоя кожа помнит и жаждет тепла. Если твоё существо, вопреки всем замкам и баррикадам, тянется к чужому присутствию, к звуку чужого дыхания, к простому, случайному касанию плеча. Это пытка тишиной. Му Цин давно выработал защитный жест: он часто скрещивал руки на груди, обнимая сам себя. Плотно, почти болезненно. В этих самодельных объятиях была жалкая попытка обмануть нервную систему, создать иллюзию защиты, заботы. Ему так становилось чуть спокойнее. Ненадолго. Иногда он думал: так, наверное, чувствуют себя животные, выброшенные на обочину — недоуменно, испуганно, ожидая, что хозяин вот-вот вернётся, хотя разум уже знает правду. Он не хотел быть один. Особенно сегодня. Тишина в квартире казалась не пустотой, а вязкой, липкой субстанцией, которая заполняла лёгкие и мешала дышать. Он бродил из комнаты в комнату с кружкой, которая давно остыла, чувствуя, как одиночество не просто окружает его, а прорастает сквозь него, как ледяной корень. Его так называемые друзья… Вряд ли они помнят. Этот день был ничем не примечателен в календаре вселенной. Обычный вторник в конце июля. Му Цин отчаянно цеплялся за эту мысль: обычный, ничем не примечательный. Но его взгляд раз за разом предательски скользил к молчащему экрану телефона. А вдруг? Магия одного слова, двух строчек: «С днём рождения». Простого знака: ты существуешь для кого-то сегодня. Но экран оставался чёрным и немым. Обман. Самообман. Никто не вспомнит. Даже тот, чьё имя отзывалось в груди глухой, ноющей болью. Тот, вероятно, даже не подозревал, что сегодня — какая-то дата. Что Му Цин, стиснув зубы, отсчитывает часы в ожидании чуда, которое не случится. Не сегодня. Не с ним. Се Лянь с Хуа Чэном уже неделю как растворились в романтическом тумане своего отпуска. Ши Цинсюань, вероятно, в панике готовился к съёмкам или вился, как мотылёк, вокруг своего Хэ Сюаня. Фэн Синь… Фэн Синь был просто занят. Он никогда не писал первым — разве что по прямому указанию Се Ляня. Ему незачем было вспоминать. Незачем. Утро перетекло в день, день начал клониться к вечеру. Часы показывали без пяти минут вечера, а Му Цин всё так же, как маятник, двигался по маршруту кухня-гостиная-балкон. Квартира сияла чистотой — он наводил её накануне в приступе нервной активности. Было уютно, тихо, смертельно одиноко. На комоде в спальне стояли рамки с фотографиями: вот они все вместе смеются, вот Се Лянь улыбается, обняв его за плечи. Эти снимки были будто документальным доказательством: смотри, у тебя есть люди. Но сейчас они казались издевкой, яркой открыткой из другой, параллельной жизни. Может, он сам себе лжёт? Горькая ирония заключалась в том, что Му Цин всегда старательно, до щепетильности, запоминал дни рождения других. Он мог месяцами выискивать идеальный подарок: самый мягкий кашемировый плед для Се Ляня, который тот вскользь упомянул полгода назад; редкий, отборный сорт «Копи Лювак» для Хуа Чэна — потому что обычный кофе такому демону дарить было бы непочтительно. Он помнил, как аккуратно заворачивал подарки, как не решался вручить их напрямую, а ставил где-нибудь сбоку, бормоча поздравление. И даже когда демон с презрительной гримасой швырял драгоценные зёрна в окно (чтобы потом, втайне, всё же сварить себе чашку), в этом жесте была… обратная связь. Внимание, пусть и негативное. С тяжёлым, беззвучным стоном он повалился на кровать и вцепился в огромную плюшевую акулу — нелепый подарок от кого-то на давно забытый праздник. Он не чувствовал себя одиноким. Совсем. Ни капли. Ему никто не был нужен, ему и так хорошо. Он прижал к груди мягкую синтетическую шерсть, зарывшись в неё лицом. Ему было холодно. До дрожи в рёбрах. Он представлял тепло других рук — больших, шершавых, уверенных — на своей талии. Сухие, чуть потрескавшиеся губы, прижатые к виску. Представлял так ясно, что аж сводило живот. Но ничего этого не будет. Он лежит один в тишине наступающих сумерек, душит плюшевую рыбину, и ему… нет, не горько. Совсем не горько. Даже среди друзей он всегда был пятым колесом. Все были разбиты на аккуратные, неразлучные пары: Се Лянь и его тень, Ши Цинсюань и его загадка, Пэй Мин и его бесконечная череда увлечений. А Фэн Синь… Фэн Синь был солнцем, вокруг которого вращались все. Он легко смеялся, заразительно и громко, и этот смех — тёплый, как первый луч после долгого ненастья, — накрывал Му Цина с головой, лишая дыхания, заставляя сердце биться с немым, паническим восторгом. В такие моменты Му Цин замирал, превращаясь в статую, и думал: почему мысли не могут материализоваться? Почему нельзя силой желания призвать кого-то рядом? Хотя бы сегодня. Хотя бы на этот один, безнадёжно длинный день. Он знал, что это опасно — попробовав один раз, он захочет ещё, и ещё, навсегда. Он хотел бы заполнить эти пустые часы одним-единственным, несносным, не думающим о нём человеком. Фэн Синем. Но не его ударами, а его… молчаливым присутствием. Его согревающим безразличием, которое было бы лучше, чем эта ледяная пустота. Сумерки сгустились. Му Цин, так и не дождавшись ничего, вышел на балкон. В руках — пачка «Чапман» с шоколадом. Говорят, эти сигареты для поцелуев. У него же они были для чего-то обратного — для их отмены, для усмирения внутреннего смятения. Накинув на плечи тонкий плед, он облокотился о холодные перила и затянулся глубоко, до головокружения. Дым, смешиваясь с влажным вечерним воздухом, казался временным утешением. Он смотрел вниз, на улицу, залитую жёлтым светом фонарей. Внизу кипела жизнь, состоящая из пар: руки в руках, переплетённые пальцы, склонённые друг к другу головы. Ни одного знакомого лица. Глупо надеяться. Он нервно прикусил фильтр, пепел упал на перила. Стиснув зубами сигарету, он вдруг поднял палец и осторожно провёл им по своим губам. Они были мягкие, чуть сухие от ветра, живые. — Хочу целоваться… — прошептал он в темноту, выпуская дым. Мысль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках: он хотел бы почувствовать на своих губах другие — шершавые, обветренные, неидеальные. — Чёрт, о чём я вообще думаю? — резко отстранился, потушил окурок и, почти побеждённый, шагнул обратно в квартиру. Ему оставалось только заварить новую порцию чая, укутаться в плед до подбородка и включить что-нибудь ещё — длинное, бессмысленное аниме о лете, пляже и юношеской любви, которой не бывает. Он так и сделал. Картинка мелькала перед глазами, слова текли мимо сознания. Чашка остыла. Веки стали тяжёлыми. Он провалился в сон, беспокойный и без сновидений, всё ещё сидя, обняв колени. Его резко выдернули из небытия. Настойчивый, раздражающий трезвон домофона. Один, другой, третий. Му Цин открыл глаза. Экран планшета был чёрным. За окном — глухая ночь. В квартире — кромешная тишина, теперь нарушенная. Сонный, раздражённый, с сердцем, внезапно забившимся где-то в горле, он побрёл к двери, готовый вылить на голову незваного гостя всю накопившуюся за день желчь. Он резко дёрнул дверь, не глядя в глазок. И застыл. На пороге, освещённый тусклым светом коридорной лампы, стоял Фэн Синь. На его куртке блестели капли ночной влаги. В одной руке он держал аккуратную коробку с тортом из той кондитерской, что на углу, в другой — потрёпанную спортивную сумку, набитую до отказа. От него пахло холодным воздухом, цитрусовым гелем и… просто им. — С днём рождения, оболтус, — произнёс он обыденно, как будто сообщал о погоде. Но в его глазах, прищурившихся от усталости, мелькнуло что-то неуловимое — может, понимание, может, шаловливая искра. Мир накренился. Все горькие мысли, вся липкая тоска, весь холодный день — всё это схлопнулось в одну точку, а потом взорвалось тихим, ослепительным сиянием где-то под рёбрами. Му Цин не думал. Он действовал на чистом, животном порыве. Вместо потока упрёков, его рука сама потянулась вперёд, схватила Фэн Синя за куртку, и он резко, почти грубо, втянул его внутрь, одновременно прижимаясь губами к его чуть приоткрытым от удивления, прохладным от ночи губам. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отсекая одиночество, пустоту и весь этот долгий, бесконечный день.