Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Никогда прежде Му Цин не опускался до воровства. Никогда его внутренняя, тщательно скрываемая омега не решалась на такой отчаянный, унизительный шаг — украсть вещи своего Альфы для устроения гнезда. Но после всего, что случилось на горе Тунлу, после той ледяной пустоты, что поселилась в груди, его инстинкты, загнанные в глубокое подполье разума, взбунтовались. Они, словно уцелевший росток под асфальтом, робко протянулись к свету, дав тому глупому, грубому, несносному Альфе ещё один, последний шанс. Он начал с малого. На скучных небесных собраниях, где обычно занимал место у дальней колонны, теперь небрежно опускался на циновку рядом с Фэн Синем. Иногда, скрипя зубами от внутреннего сопротивления, сам предлагал совместные патрули или проверки границ. Количество драк — этих оглушительных, разрушительных дуэлей ненависти — пошло на убыль. Небесная столица, привыкшая к регулярным ремонтам, смогла наконец вздохнуть полной грудью. Линь Вэнь, главный архитектор, однажды, глядя на безупречные фасады, простоявшие без повреждений целых два месяца, уронила единственную, сверкающую, как жемчужина, слезу облегчения. А неделю назад случилось нечто, перевернувшее его внутренний мир. На тренировочном поле, в пылу схватки, Фэн Синь, пригвоздив его к земле тяжестью своего тела, неосознанно, рефлекторно выпустил феромоны. Горячая, плотная волна запаха — дымного, как осенний костёр, терпкого, как незрелая хурма, с диким оттенком металла и горячей кожи — накрыла Му Цина с головой. В тот миг его разум отключился. Всё его существо, каждую клеточку, пронзил спазм слепого, животного желания. Внутренняя омега ликовала, готовая тут же обнажить горло, выгнуть спину, подчиниться. Мысль просто перестать сопротивляться, позволить этому сильному, неистовому телу прижать его к земле (а лучше — к мягким подушкам его собственного, тайного гнезда) вызвала короткую, унизительную волну сладострастия, пробежавшую по коже мурашками. И вот теперь он, преступник, крадущийся в потёмках, прижимал к груди свёрток из грубой ткани. Украденное. Грязная тренировочная рубашка и пояс, пропитанные тем самым, сводящим с ума запахом. Принять облик Фу Яо и проскользнуть в покои Южного генерала, пока тот громко и с наслаждением плескался в купальне, было делом техники. Техники и безумия. «Убейте меня», — пронеслось в голове, пока он, затаив дыхание, несся прочь. Его внутренняя омега не слушала. Она ликовала, билась в экстазе. Теперь в его гнезде будет пахнуть его Альфой. Его солнцем, которое его не замечало. В своих личных покоях, куда он ворвался, как вихрь, Му Цин наконец выдохнул. Слуг оставалось мало, и те, зная природу своего господина, тактично удалились, почуяв приближение сложного периода. Дрожащими от нервного напряжения пальцами он развернул свёрток и осторожно, с благоговением, уложил украденные вещи в сердцевину своего гнезда. Гнездо… Оно было устроено в алькове, за мягкими ширмами, и выглядело до жалости просто, аскетично. Несколько идеально сложенных одеял из самой нежной шерсти яка, горка квадратных подушек, пара зашитых в шёлк талисманов, источающих ровное, убаюкивающее тепло. Ни игрушек, ни безделушек, ни ярких лоскутов. Если сравнить с тем тёплым, пёстрым, щедрым раем, что Юйян-цзюнь выстроил для своего омеги, его собственное убежище казалось… пустым. Как холодная, чистая келья отшельника. Как нора зверя, который не ждёт гостей. В глубине души что-то болезненно сжалось. Омега внутри заскулила тихо, жалобно. Им обоим было мучительно осознавать эту ненужность. Пока другой Альфа осыпал своего омегу дарами — мягкими плюшевыми зверями, шёлковыми шарфами, пропитанными своим запахом, — его собственный Альфа не бросил на него даже внимательного взгляда. Он, генерал Севера, вынужден был воровать тряпки, чтобы устроить себе иллюзию безопасности. Мечтать об игрушке — глупой, нелепой, подаренной сильными руками — было непозволительной роскошью. Перед тем как погрузиться в пучину, он перестроил гнездо, переместив украденную рубашку ближе к тому месту, где будет лежать его голова. Потом, сбросив с себя все одежды, он наконец устроился среди мягких тканей, мгновенно ощутив, как пробирающая тело лихорадка нарастает, а кожа становится невыносимо чувствительной, будто с неё содрали самый верхний слой. Он уткнулся лицом в грубую ткань, вдохнул полной грудью. И захлебнулся мыслями. Может, он просто… уродлив? Непригоден? Он не был похож на хрестоматийного омегу — низкого, мягкого, с округлыми щеками и невинным взглядом. Он был высок, строен, угловат. Черты его лица были резкими, скульптурными, а не милыми. Рядом с ним сам богоподобный Се Лянь выглядел более «правильным», желанным омегой. Даже его запах был обманом — не сладкие сливки или цветущий персик, а горьковатый чёрный чай, дикий чабрец и холодная мята. Аромат, достойный одинокого воина, а не того, кто должен призывать, манить, подчиняться. Тихое, беспомощное хныканье вырвалось из его горла, когда он потерся щекой о ткань. Жар пожирал его изнутри. Это было иначе, чем прежде. Впервые за сотни лет его течка проходила под знаком чужого, но желанного запаха. Инстинкт, подогретый этой феромоновой памятью, требовал не просто облегчения, а… заполнения. Присутствия. Дрожащими пальцами он коснулся собственного тела, скользнул ниже. Один палец, потом второй вошли с тихим, влажным звуком, и Му Цин выгнулся, издав сдавленный стон. Это было ничтожно. Жалко. Глупо. Всё его гнездо, весь воздух вокруг был пропитан тем мощным, доминантным запахом, а он пытался унять бурю жалкой пародией на прикосновение. Ощущение пустоты стало физической болью. Он двигал пальцами, скуля, кусая ткань рубашки, и представлял. Представлял туповатое, сосредоточенное лицо Фэн Синя, искажённое низким удовольствием. Эти огромные, покрытые шрамами и мозолями руки, сжимающие его бёдра с силой, способной переломить кость. Массивную, грубую плоть, входящую в него, разрывающую его на части, заполняющую до самых краёв, до слёз, до потери сознания. Он представлял вес, боль, тепло, полное поглощение. — Фэн Синь… — прошипел он в мятую ткань, и это имя звучало как молитва и проклятие одновременно. Слёзы, горячие и солёные, смешались с потом на его щеках. Ему нужен был он. Его Альфа. Его солнце, которое обжигало, слепило и никогда не светило для него. И в этом украденном, пропитанном чужим потом аромате была вся горечь его одинокой, неправильной любви.