Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Люди пугают. Особенно тогда, когда напоминают о себе спустя долгое время, выныривая из небытия в самый неожиданный момент. Кажется, будто ты наконец-то выстроил хрупкие стены своего уединения, обрел подобие покоя, и вот чья-то незримая рука хватает тебя за шиворот, с силой прижимая к холодной стене реальности. И снова становится страшно. Му Цин испытывал животный ужас при одной только вибрации мобильного телефора. Неважно, кто звонил, — первым порывом было выключить аппарат, спрятать его, уничтожить сам источник этого назойливого жужжания. Он инстинктивно стремился укрыться в коконе молчания, сделать вид, что его нет, что он недосягаем для внешнего мира. Если быть честным, его леденил страх даже перед безобидными текстовыми сообщениями, особенно теми, что приходили после месяцев, а то и полугода тотального молчания. Это было жутко, это сковывало душу холодными тисками. Му Цин никогда не открывал их сразу, выжидая часами, а то и днями, чтобы потом, с деланным безразличием, ответить, создав иллюзию занятости. Хотя порой он и вправду был поглощен работой или учебой до такой степени, что телефон становился просто немым куском пластика и стекла. Даже сейчас, сидя на кухне с котом, сладко дремавшим на его коленях, Му Цин не мог оторвать взгляд от одного-единственного сообщения. Оно пришло от конкретного человека, от которого не было ни слуху ни духу вот уже несколько месяцев. Внутри зародился неприятный, липкий холодок. Казалось бы, с Пэй Мином они расстались на мирной ноте; их последняя встреча в ресторане за бокалом вина прошла безмятежно и почти дружелюбно. Что тому теперь нужно от Му Цина, было абсолютно непонятно, а, если честно, и знать не хотелось. С отвращением, перемешанным со страхом, он отключил уведомления для чата с Пэй Мином и скрыл его из списка. Видеть иконку этого диалога в WeChat было невыносимо. Отшвырнув телефон в сторону, Му Цин попытался вернуться к просмотру милого аниме о нежных отношениях, которое было запущено на мониторе его ноутбука. После изматывающего рабочего дня он жаждал лишь тишины и покоя, возможности раствориться в вымышленной вселенной, где не было места навязчивым и тревожным мыслям. Но теперь этот план рухнул. Чувство беспокойства, словно стая мелких и цепких паразитов, медленно, но верно пробиралось под его кожу, впиваясь в самое нутро холодными когтями. От этого неприятного ощущения Му Цин инстинктивно сильнее закутался в плед, до этого небрежно наброшенный на плечи. Даже кот, потревоженный внезапным движением, поднял мордочку и укоризненно посмотрел на хозяина желтыми сонными глазами, однако с места сдвигаться не стал, продолжая греться на коленях. Как он ни старался выбросить из головы сообщение Пэй Мина, мысли о нем возвращались с навязчивым постоянством. Зачем он написал? Что ему нужно? Ведь Му Цин не сделал ему ничего дурного. Он отчаянно, почти молитвенно, желал одного — чтобы о нем просто забыли. Чтобы оставили в покое. Его серый, но привычный мирок был его крепостью, и любое вторжение извне воспринималось как угроза. Хотя «крепость» ли это была? Привыкнув к одиночеству, к бесконечному диалогу с собственными мыслями, которые медленно, но верно пожирали его изнутри, как черви трухлявое дерево, Му Цин все же тайно жаждал, чтобы рядом кто-то был. Раньше, два года назад, до того как Се Лянь обрел свое счастье с милым и драгоценным Сань Ланем, все было иначе. Се Лянь тогда постоянно вытаскивал его из дома, мягко заставляя чувствовать себя менее скованно в обществе других людей. Он поддерживал Му Цина, молча выслушивал его проблемы, не пытаясь навязать свое решение, а просто предлагая свою, спокойную точку зрения. Он никогда не давил и не принуждал, просто был рядом, когда это было нужно. А теперь? Теперь у Се Ляня своя жизнь, своя, пусть и маленькая, но настоящая семья. Семья… Му Цин не понимал, каково это — иметь семью. Слишком рано он познал всю тяжесть и ничтожность этого мира. Под изящными, на первый взгляд, татуировками на его теле скрывались уродливые шрамы — немые свидетельства порезов и осколков стекла, вехи его личной Голгофы. Из-за своего детства он попросту забыл, что значит — быть любимым. Мать умерла, когда ему было двенадцать. Пьяница-отчим, вместо того чтобы взять на себя ответственность за пасынка, сплавил его на попечение своему психически нездоровому брату, который не преминул воспользоваться беззащитностью маленького, испуганного ребенка. Му Цину пришлось взрослеть со скоростью, ломающей хребет, лишь бы сбежать из того ада. Единственным светлым пятном, оставшимся от матери, была небольшая квартира на окраине города и скромный банковский счет, благодаря которому он смог поступить в университет и получить образование. Теперь, в свои двадцать три года, он вкусил сполна все так называемые «прелести» современного мира в виде целого букета фобий: гаптофобия — страх прикосновений; аутофобия — боязнь одиночества; филофобия — страх любви и привязанности. Они преследовали его по пятам, каждый день, делая любое возможное сближение с кем-либо невыносимой пыткой. Даже в тот момент, когда Фэн Синь случайно увидел на его бледной коже свежий шрам, Му Цин не смог открыться. Хотя тот и не кричал, не упрекал его. Тот вечер запомнился ему в мельчайших деталях. Фэн Синь, не выпуская его руки, осторожно, почти с благоговением, сжал его запястье. Грубоватые подушечки его пальцев с неожиданной нежностью скользили по рельефу шрамов — и старых, почти слившихся с кожей, и новых, еще розовых. Он едва касался их, словно читая по ним больную историю Му Цина, и тихо, без давления, пытался расспросить, что гложет его душу. И Му Цин, к собственному удивлению, не оттолкнул его. Он просто сидел, завороженно глядя на Фэн Синя, и позволял тому прикасаться к своим самым уязвимым местам. Чужие руки были шершавыми, но такими теплыми, а их прикосновения — такими бережными, что на душе стало тепло и светло. Му Цину пришлось изо всех сил сдерживать подступающие слезы. Откуда они взялись в тот вечер, было загадкой, ведь последний раз он плакал в детстве, когда его худое, беспомощное тело безжалостно сотрясалось от ударов о жесткий матрас старой кровати. Неизвестно почему, тот вечер завершился слезами и такими же нежными, тихими поцелуями. Они стали логичным продолжением того молчаливого диалога, того исцеляющего прикосновения. Однако утро развеяло чарующую дымку случившегося, превратив все в подобие сладкого, но безнадежно далекого сна. Му Цин заснул в теплых объятиях, а проснулся в гнетущем, леденящем одиночестве. Фэн Синь просто исчез. Он не отвечал на сообщения, Се Лянь лишь молча отводил глаза, говоря, что ничего не знает, а Хуа Чэн и вовсе пожимал плечами, заявляя, что его не интересуют их личные проблемы, ведь для него важнее его возлюбленного «гэгэ» ничего на свете не существует. И Му Цину пришлось смириться с мыслью, что та ночь была всего лишь плодом его больного воображения, галлюцинацией, порожденной отчаянной жаждой тепла. Потому что даже спустя два месяца, когда Фэн Синь вернулся, он не подал ни малейшего вида, что между ними что-то произошло. Он вел себя как обычно — сиял своей лучезарной улыбкой, шутил свои незамысловатые шутки, и в его поведении не было ровным счетом ничего необычного. Разве что, если раньше они с Му Цином хоть изредка, но общались, то теперь даже на встречах у Се Ляня они сидели в гробовом молчании, не удостаивая друг друга даже привычными колкостями. Их общение сошло на нет окончательно. Се Лянь, стараясь не лезть в чужие души, первое время пытался осторожно расспрашивать обоих, но, не получив внятного ответа, смирился и отступил. В последний раз они обменялись парой ничего не значащих фраз около месяца назад, и то исключительно по учебным вопросам. И теперь, глядя в экран, где разворачивалась трогательная анимационная история о любви, Му Цин не мог отогнать от себя один-единственный, назойливый и горький вопрос: как бы сложилась его жизнь, останься Фэн Синь с ним на следующее утро?