Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Воздух в комнате был густым и обжигающе горячим, словно его выдохнуло само пекло. Он не обволакивал, а скорее прилипал к коже — липкой, удушающей пеленой, от которой не было спасения. Каждый вдох обжигал слизистую, каждый выдох был коротким, прерывистым стоном, теряющимся в тишине комнаты. Казалось, будто в легкие вместо кислорода поступала тягучая, раскаленная лава, медленно и верно выжигающая всё изнутри. Мир плыл, расплывались границы между реальностью и бредом, явью и горячечным забытьём. Разум балансировал на самой кромке пропасти, и одно неверное движение, одна слабая секунда — и он рухнет вниз, в этот манящий, испепеляющий мрак. Свернувшись в немой позе эмбриона, Му Цин судорожно прижимал к груди потрепанного плюшевого пса. Игрушка, некогда яркая, а теперь выцветшая от многочисленных стирок, была единственным якорем, удерживающим его в этом раскаленном мире. Единственным существом, которое не требовало ответов, не ждало сил, а просто безмолвно принимало его тепло и возвращало его же, но уже не такое ядовитое. Он уткнулся носом в шершавый ворс, пытаясь поймать хоть крупицу утешения в знакомом, пыльном запахе детства. Наверное, его друзья ничего и не заметили. На той дурацкой вечеринке, где все смеялись и кричали под оглушительную музыку, его тихая бледность не казалась чем-то из ряда вон выходящим. Голова кружилась с самого начала, а под ложечкой тошнотворно сосало, но Му Цин привык прятаться за маской безразличия. Он выходил на балкон «подышать», а на самом деле — пытаться вдохнуть полной грудью, отловить в океане угарного газа глоток свежести, который бы прочистил сознание. Он стоял, опершись о холодные перила, и чувствовал, как виски сдавливает стальное кольцо. Да, он был чуть бледнее обычного, но его дыхание, пусть и дававшееся с трудом, оставалось ровным. Никто не должен был знать. Никто. А теперь он здесь. Один. И не может заставить свое тело совершить простейшее движение — подняться и дойти до кухни, чтобы налить стакан воды. Целый час он лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца и пытаясь уговорить мышцы подчиниться. Но ноги были ватными, а земля уходила из-под них, стоило только попытаться встать. Жажда становилась все нестерпимее, превращаясь в навязчивую, мучительную идею. Прохладная вода, крепкий чай с терпкой горчинкой… Он почти физически чувствовал их вкус, но это лишь усиливало боль от невозможности их получить. Он был сам себе и тюремщик, и жертва. Где-то за спиной, в густой темноте, послышался тихий, шелестящий звук. Му Цин медленно, с трудом повернул на постели горящую голову. В дверном проеме, в обрамлении слабого света из коридора, стоял кто-то. Высокий, невероятно худой, почти костлявый силуэт. Он был размыт, как плохо сфокусированное изображение, и от этого казался еще страшнее. Ледяная волна мурашек, острая и отвратительная, прокатилась по спине Му Цина. Сердце на секунду замерло, а потом заколотилось с такой силой, что стало больно. Он лихорадочно нащупал на прикроватной тумбе телефон, дрожащими пальцами включил фонарик и, щурясь от резкого света, уставился в пустоту дверного проема. Никого. Только тень от шкафа, принявшая в его воспаленном сознании зловещие очертания. «Галлюцинация, — прошептал он себе, и голос его звучал хрило и чуждо. — Высокая температура. Всё кажется». Но откуда эта температура? Возможно, просто дикое переутомление. Одна только мысль об этом заставляла его чувствовать себя еще более разбитым. Ему по-прежнему было душно, невыносимо душно. Если разобраться, мысль о переутомлении была самой логичной. Последняя неделя вытянула из него все соки, превратив жизнь в бесконечный, изматывающий марафон. Му Цин, как это ни парадоксально, всегда славился своей прямотой. Спроси его о чем угодно, что не касалось его личной жизни, — он отвечал честно, без уловок и лукавства. Даже когда на предзащите диплома профессор спросил о его проекте, он четко и обстоятельно изложил суть, не чувствуя ни тревоги, ни сомнений. Жаль, что тревога тогда не шевельнулась где-то в глубине, не предупредила его. Он и подумать не мог, что спустя несколько дней, стоя перед тем же профессором, услышит: его идея, выношенная и выстраданная за четыре месяца кропотливого труда, уже реализована. Другими. Его же одногруппниками. Они не просто украли ее — они уже всё завершили, показали неделю назад и теперь смотрели на него с немым, торжествующим укором. Внутри всё оборвалось и рухнуло. Похолодели кончики пальцев, а в горле встал горький, непроглоченный ком. Но лицо Му Цина осталось каменной маской. Он лишь вежливо извинился, пробормотав что-то о перепутанных файлах, и пообещал принести новый проект через три дня. Проект, которого не существовало даже в черновиках. Он не стал скандалить. Не стал кричать и обвинять. Выйдя из кабинета, он услышал за спиной сдержанный, ядовитый смешок. Горький привкус во рту стал совсем невыносимым. Так хотелось развернуться, врезать кому-нибудь в это самодовольное лицо, выплеснуть всю накопившуюся ярость и боль. Но вместо этого он лишь сжал ремень своей сумки так, что костяшки пальцев побелели, и побрел к выходу. Ему нужно было домой. Начать с нуля. Успеть сделать хоть что-то до смены. Новый проект будет сырым, неотполированным, убогим по сравнению с предыдущим, но это лучше, чем обвинение в плагиате и позорное изгнание. Он успеет. Если не будет спать. Если перестанет есть. Если разорвется на части. Другого выбора у него не было. Со стороны Му Цин казался этаким неуязвимым циником, человеком, которого слова не берут. Но это был обман. Каждая колкость, каждое небрежно брошенное слово, способное задеть, впивалось в него крошечными занозами. Он собирал их все, бережно хранил, а потом по ночам, в тишине, он доставал свою коллекцию обид и перебирал ее, смакуя каждую, снова и снова проживая моменты унижения, загоняя себя все глубже в ловушку собственного сознания. Едва переступив границу университетского двора, он закурил. Ему нужно было прийти в себя, успокоиться до того, как он окажется дома. Иначе он мог сорваться. Сделать что-нибудь непоправимое. Несколько глубоких, едких затяжек. Он запрокинул голову, глядя на низкое, пасмурное весеннее небо, затянутое грязновато-серой пеленой. Оно oddly calming, это небо. Оно идеально отражало его внутреннее состояние: хмурое, давящее, готовое в любую минуту обрушиться холодным, беспощадным ливнем. Ливнем, от которого не спрятаться, под которым он промокнет до нитки и окончательно застрянет в этом липком, промозглом состоянии тоски. Выбросив окурок в урну у автобусной остановки, он скользнул взглядом по табло. Автобус должен был подойти через пару минут. Всего несколько минут ожидания — и он сможет рухнуть на сиденье в самом конце салона, уткнуться лбом в холодное стекло и, отключившись, доехать до квартиры, которую снимал с друзьями. Запереться в своей каморке и погрузиться в учебу. Погруженный в эти серые, унылые мысли, он даже не заметил, как оказался дома. Казалось, лишь секунду назад он стоял на остановке, мечтая об одном — чтобы его проблемы были такими же простыми и бытовыми, как у его друзей. Се Лянь, например, искренне считал катастрофой приезд своей матери на пару дней, ведь она не отходила от своего ненаглядного сыночка ни на шаг. «Вот бы и у меня были такие проблемы», — с горькой иронией подумал Му Цин. Он понимал, что обесценивать чужие переживания — ужасно, что он в этот момент — самый что ни на есть дрянной друг. Но черт возьми, он не мог с собой ничего поделать. Он осторожно, словно взломщик, приоткрыл дверь и проскользнул в прихожую. Из гостиной доносились оживленные голоса Фэн Синя и Се Ляня, их смех. От этого смеха стало особенно больно. Он не хотел своим видом, своей мрачной тенью, омрачать их настроение. Поэтому он тихо прикрыл дверь и на цыпочках, затаив дыхание, пробрался в свою комнату. Чтобы не привлекать внимания щелчком замка, он оставил дверь незапертой, нашел свой стол в полумраке и опустился на стул. Теперь нужно было работать. Заставить себя думать, творить, создавать. В тот день он больше не выходил из комнаты — лишь затемно, на работу, так же тихо, как и вошел, не попрощавшись и не предупредив. Как всегда. Так и прошли несколько дней в монотонном, изматывающем ритме: утром — пара, днем — работа над проектом, ночью — смена. Он даже удивился, что за все это время ни разу не столкнулся лоб в лоб с Фэн Синем или Се Лянем, хотя постоянно слышал их голоса за стеной — то на кухне, то в гостиной. Когда он, бледный, с фиолетовыми тенями под глазами, принес профессору новый, сырой проект, тот, скрипя сердце, одобрил его к защите. Но расслабляться было рано — работу нужно было срочно улучшать и дополнять. Вернувшись домой в тот день, Му Цин отпросился с работы и рухнул в постель, провалившись в глубокий, беспробудный сон. Проснувшись на следующее утро, он понял, что стало только хуже. В университете на него показывали пальцами, шептались, бросали колкие фразы о «воре» и его «убогом» новом проекте. После пар он, не заезжая домой, сразу поехал на работу. Там его с кисло-сладкой ухмылкой подловил Пэй Мин и сообщил, что сегодня в их «Ахрененно богатый» клуб пожаловает Very Important Person, и обслуживать его придется именно Му Цину. В тот момент Му Цин, если честно, не придал этому значения. Ну, приедет очередной нувориш на своем «ахуенном Марседесе-Бензе», затребует себе отдельную комнату, будет заказывать дорогой алкоголь, а Му Цину придется его обслуживать, приносить всё, что пожелает, и, если надо, — привести девушек. Он даже был благодарен Пэй Мину за эту работу — место было дорогое, чаевые хорошие. Просто вслух он об этом никогда не говорил. В назначенное время, когда клиент прибыл, Му Цин оставил бар на подручного и пошел встречать гостя. Высокий, дорого одетый мужчина. Му Цин проводил его в забронированную комнату, подал меню, замер у двери, ожидая заказа, а потом удалился за напитками. Вернувшись с подносом, полным хрустальных бокалов и бутылок, он замер на пороге: в комнате появился второй мужчина. Му Цин молча расставил всё на столе, слегка склонив голову. — Если вам что-то потребуется, я буду за дверью, — произнес он ровным, профессиональным голосом и развернулся к выходу. — Останьтесь, — раздался спокойный, но не терпящий возражений голос первого. В тот момент что-то холодное и скользкое коснулось изнутри его спины, но Му Цин не подал виду, лишь кивнул. Он остался в комнате, бесцельно бродя вдоль стены и делая вид, что разглядывает дорогой интерьер. Время тянулось мучительно медленно. Мужчины сделали еще пару заказов, Му Цин приносил, снова замирал в углу. Потом один из них кивнул другому и вышел. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Му Цин резко обернулся к двери, и только тут заметил, как второй мужчина поднялся с дивана и направился к нему. Тяжелые, уверенные шаги. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что сейчас произойдет. Что дверь, в которую он отчаянно, с нарастающей паникой начал стучать, никто не откроет… Когда всё закончилось и мужчина ушел, в комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, захлебывающимися всхлипами. Му Цин сжался в углу, на холодном полу, кутаясь в свою порванную рабочую рубашку, пытаясь стать меньше, незаметнее, вовсе исчезнуть. Именно таким — крошечным, разбитым, испуганным — его и нашел Инь Юй. Подняли администрацию, охрану. Пэй Мин, к слову, как верный товарищ, вызвался отвезти Му Цина домой. Тот, почти не соображая, молча оделся, дошло до машины, свернулся калачиком на переднем сиденье и тут же провалился в забытье. Очнулся он у себя в постели. Утро. На прикроватной тумбе стоял стакан с чистой водой и аккуратная стопка упаковок с таблетками — обезболивающее, успокоительное, антисептики. Это точно приготовил Се Лянь. Но вопрос был в другом: кто принес его самого? Пэй Мин? Вполне вероятно, но за такую «доблесть» придется потом дорого заплатить. Однако, проверив телефон, Му Цин не обнаружил ни одного сообщения от бармена. Зато было письмо от руководства клуба: ему оформили оплачиваемый больничный и даже перечислили на карту некую «компенсацию». Маленький лучик в этом кромешном аду. Осторожно, с невероятной болью во всем теле, особенно в том месте, которым так жестоко воспользовались, Му Цин поднялся с кровати. К его облегчению, дома никого не было. Можно было спокойно поесть, заварить чай и снова запереться. Однако, зайдя на кухню, он остолбенел от ужаса. Возможно, раньше он просто не замечал, но сейчас предстала во всей своей «красе» картина послебурной деятельности Се Ляня. Кухня выглядела так, словно по ней прошелся ураган, замешанный на голодных хорьках. С тяжелым, безнадежным вздохом Му Цин взялся за тряпку. Уборка кухни плавно перетекла в уборку всей квартиры, а затем и в готовку — он сварганил рис с курицей и нарезал пару салатов. Оставив еду на столе, он, наконец, заварил себе тот самый чай и вернулся в свою комнату, захлопнув за собой дверь на ключ. Там он и просидел до самого вечера, пока не выполз в душ и не рухнул обратно в постель. И вот мы снова здесь, в той самой точке, с которой началось это повествование: Му Цин, свернувшийся калачиком на смятой постели, с плюшевой собакой в обнимку, с горящим дыханием и сознанием, уплывающим в лихорадочный бред. Прекрасная неделя. Великолепный финал. Он запомнит ее надолго. Собрав всю свою волю в кулак, ему все-таки удалось подняться. Шаркая тапочками, он побрел по коридору к кухне, движимый животной жаждой. Кухня встретила его приглушенным светом и… Фэн Синем. Тот сидел за столом, уткнувшись в телефон, яростно клацая по экрану. Му Цин сделал вид, что не заметил его, и направился к раковине, чтобы налить воды. Но не успел он сделать и двух шагов, как чья-то сильная рука обхватила его за талию, мягко, но настойчиво останавливая. — Му Цин, с тобой все хорошо? — прозвучал голос, и в его обычно насмешливых, колких интонациях послышались непривычные нотки. Нотки беспокойства. Или это опять померещилось из-за температуры?