Неделя чудес

Сегодня опять был скандал, но на этот раз более серьезный — я ушел из дома. Не помня себя от гнева и какого-то непонятного страха, под крики матери я запихал в рюкзак вещи, попавшиеся под руку, накинул ветровку и выбежал из подъезда. Родители даже не стали останавливать меня. Стоя у скамьи, на которой обычно сидели бабушки-соседки, я взглянул на оранжево-красное небо, на котором почти не было облаков. Несмотря на состояние, с губ невольно сорвался вздох восхищения - закаты в этом городе красивы всегда, и этот не стал исключением. Для второй половины сентября погода стояла теплая, но вечерами становилось прохладнее, к тому же сегодня дул пронизывающий до костей ветер. Идти оставалось минут пятнадцать, я решил зайти в ларек – погреться. Заметив на прилавке зефир, я сразу потянулся к нему, но потом увидел лежащий рядом молочный шоколад с орехами и подумал, что лучше взять его. Ему понравится. Расплатившись и закинув плитку шоколада в рюкзак, я выбежал из ларька и направился к своей цели. У читателя могло возникнуть множество вопросов. Например, почему сегодня дома произошел скандал и куда лежит мой путь теперь. Обсудим для начала второе, ведь из него вытекает ответ на первое. Шел я в очень важное для меня место, из-за которого мне и приходилось терпеть ругань – в музыкальную школу. Вероятно, читатель ожидал услышать «в компанию к друзьям-наркодилерам» или «на заброшку», а потому сейчас сидит с удивленным выражением лица. Ведь какой родитель будет препятствовать просветлению молодежи? Оказывается, такие существуют, но не все так просто. Мое знакомство с миром музыки началось год назад, в начале десятого класса. Помню, друг предложил вместе заниматься в хоре. От нечего делать я согласился – не знаю, было ли это ошибкой, но сейчас я точно не жалею о сделанном выборе. Мне не особо понравилось пение, но заинтересовало фортепиано; на занятиях присутствовал аккомпаниатор, по-настоящему заинтересованный в своем деле. Для меня было радостно наблюдать за тем, как он с горящими глазами прикасается к инструменту, как его длинные пальцы быстро бегают по клавишам. Мне захотелось так же. Через два месяца я ушел из хора и примкнул к этому пианисту, которого звали Гермес Аркадьевич Аверин. Оказалось, он был не только аккомпаниатором, но и преподавателем. Тогда моя любовь к музыке не злила родителей, но и не радовала; они говорили, что это лишь «подростковая забава», о которой я быстро забуду, хотя знали, что мне неприятно слышать подобное. Фортепиано дома не было, поэтому заниматься так часто, как хотелось, я не мог. На протяжении учебного года по вторникам и пятницам я с радостью бежал в музыкальную школу, зная, что смогу поиграть, и зная, что смогу увидеться с преподавателем. Гермес Аркадьевич был человек спокойного нрава, но шалостей и непослушания не терпел. Свое дело любил всей душой и старался дарить эту любовь каждому, в том числе и мне. Как он рассказывал, обычно детей в музыкальную школу затаскивали родители, оттого уроки проходили трудно – приходилось заинтересовывать учеников, но все без толку. Поэтому он и удивился моему искреннему желанию играть – такие встречались редко. Это с его слов. Может, он говорил подобное из вежливости, но все равно приятно. Летом перед выпускным классом я ходил заниматься минимум три раза в неделю, и тогда уже начались первые опасения – и мои, и родительские. Я знал, что семья будет недовольна - мол, лучше бы тратил время на подготовку к экзаменам по химии и биологии, а не «дурака валял». Чтобы «подтянуть предметы» и «выкинуть всю дурь из головы», в начале сентября родители записали меня к репетиторам, которых я благополучно прогуливал, придумывая отмазки. Справедливости ради на нескольких уроках я присутствовал, но сидел там с отсутствующим видом. Что поделать, если мне Чайковский дороже Менделеева, а Гермес Аркадьевич – Вернадского? Узнав о том, что я не посещал большую часть занятий, родители стали устраивать скандалы, а узнав о том, что вместо учебы я занимался музыкой, устроили сегодняшний. Понимаете, не могу я последовать чьей-то воле, пусть даже воле родителей. Не могу сидеть сложа руки, пока кто-то портит мою жизнь, которую проживать исключительно мне, планами о медицинском. Если душа замирает от звука фортепиано, если сердце жаждет играть, выступать и сочинять, зачем мне тратить бесценные годы на изучение анатомии и химии? Вот только страхи о будущем все же проскальзывали в этом потоке так называемого юношеского максимализма – я не знал, что будет завтра, и знать бы не хотел. Все, в чем я нуждался, сужалось до двести тринадцатого кабинета в музыкалке. Вот бы время остановилось, и я смог остаться там навсегда. Я дошагал до здания музыкальной школы. Зайдя внутрь, я посмотрел на часы – доходило шесть, у Гермеса Аркадьевича как раз недавно закончились уроки, но на всякий случай я обратился к охраннику Виктору, жевавшему банан: — Не подскажете, Гермес Аркадьевич Аверин не ушел? — Не ушел, еще сидит в своем кабинете. — Спасибо. Поднимаясь по лестнице, думал, как объяснить свое появление. Вот я дошагал до двери кабинета, но так ничего в голову и не пришло, кроме сомнений. Вечер пятницы, человек устал после рабочей недели, хочет прийти домой и расслабиться, а не сидеть с каким-то проблемным подростком. Я резко развернулся и подошел обратно к лестнице. Он не должен знать, что я здесь был. Уйду куда-нибудь в другое место, пока не решил куда, но докучать ему точно не стану. Вот только дверь с табличкой «213» неожиданно открылась, и за спиной послышался голос: — Кузя? Что ты здесь делаешь? Я обернулся и увидел удивленного преподавателя, одетого в пальто и держащего в руках портфель. — Гермес Аркадьевич, простите, вы уже уходите… — в тот миг мне действительно было стыдно. — Не волнуйся, проходи, — он вошел в кабинет, пропуская меня, закрыл дверь, положил портфель на стул и убрал пальто. – Чаю хочешь? — Давайте, — я улыбнулся и вспомнил про лежащий в рюкзаке шоколад, который тут же достал, — кстати, Гермес Аркадьевич, это вам. Он, казалось, удивился шоколадке сильнее, чем если бы ему позвонил президент. — Это мне? — Вам, — его протянутая рука замерла в воздухе и не хотела брать «презент», поэтому я положил его на стол, — к чаю. — Спасибо, Кузь, но за что? — Просто так, ни за что. Вернее, за все. Заходил сейчас в ларек, увидел молочный шоколад с орехами и сразу о вас подумал. Вы берите. Я присел за стол и стал наблюдать за движениями Гермеса Аркадьевича. За тем, как он искал кружки, бросая на меня взгляды, наливал в них чай. Когда он поставил их на стол и присел сам, он повторил неизбежный, и оттого неприятный вопрос: — И все же, почему ты пришел в такой час? Я опустил глаза в пол – мне не хотелось встречаться с ним взглядом. Было слишком сложно объяснять свой на самом деле глупый поступок, было слишком больно сидеть рядом с человеком, за какой-то год ставшим самым важным. — Гермес Аркадьевич, я ушел из дома. Его взгляд мгновенно помрачнел, отчего у меня душа ушла в пятки. Вдруг он дрогнувшим голосом спросил то, чего я никак не ожидал услышать: — Тебя бьют? — Гермес Аркадьевич… — я замялся, не зная, как реагировать на чуть побледневшее лицо и испуг в глазах напротив. – Меня не бьют, не переживайте, просто…скажем так, случился очередной скандал на музыкально-медицинской почве, и я уже не смог этого терпеть. Он был в курсе того, что родители хотели сделать из меня врача, но не догадывался, что я ставил музыку настолько выше медицины. — У вас в семье из-за этого конфликты? – было видно, что он переживает, и это меня тронуло, хотя я искренне не хотел доставлять ему лишних неудобств. — Последнее время да, — чтобы не смотреть в глаза, я стал рассматривать кружку, в которую Гермес Аркадьевич налил чай, белую, с цветами и узорами, — родители не воспринимают мою любовь к музыке всерьез, считают, что это «подростковая дурь», что, играя, я себя не прокормлю и вообще это несерьезно. Они записали меня к репетиторам, но вместо них я ходил на ваши уроки. Эта информация, казалось, не укладывалась у него в голове. — По-хорошему как учитель я должен сообщить твоим родителям, где ты, — по его взгляду, полного немого сочувствия, я понял, что подобное он говорит исключительно потому, что является добропорядочным преподавателем. И все же я сказал: — Как учитель – да, но поймите меня как человек человека. — Понимаю, Кузя, — он поджал губы, качая головой, — только скажи, почему ты пришел именно сюда? — Потому что хочу здесь быть. Потому что мне дорог этот кабинет, этот инструмент, — я указал на старое черное фортепиано у стены и, понизив голос, добавил — вы. — Что планируешь делать дальше? – спросил он, явно не расслышав последнее слово, чему я был рад. — Честно, не знаю. Гермес Аркадьевич, я ничего не знаю, — я почувствовал, как внутри заклокотал ком непонятных чувств, они просились наружу слезами. Он поднял на меня удивленный взгляд, — у меня нет абсолютно никакого плана даже на ближайший час. Я совершаю глупые поступки, не думая о последствиях. Я просто хочу, — мой голос дрогнул, в глазах защипало, — остаться здесь, понимаете? Хочу, чтобы время остановилось. Хочу, чтобы вы, я и музыка. Воцарилось молчание. Я снова опустил глаза в пол, понимая, что сказал лишнего, понимая, что между учеником и учителем должна быть субординация, а мои слова ее нарушили. Я чувствовал, что Гермес Аркадьевич пристально на меня смотрит. Вдруг он сделал то, чего я никак не ожидал – подошел ко мне и обнял. Мгновенно жгучая неконтролируемая нежность разлилась по телу. Я ошарашенно смотрел в стену. До этого момента я не мог представить, что когда-нибудь он меня обнимет. Что когда-нибудь я почувствую его теплые руки на своих плечах. Оказывается, это так приятно – ощущать поддержку дорогого человека. Не думая ни о чем, я сказал: — Гермес Аркадьевич, сыграйте что-нибудь, пожалуйста. Молча кивнув, он подошел к фортепиано, сел на банкетку и задумчиво открыл крышку инструмента – видимо, думал, что исполнить, хотя для меня это было далеко не главным. Его пальцы наконец прикоснулись к клавишам. С первых нот я узнал мелодию – «Сентиментальный вальс» Чайковского, который я очень любил. Следующие шесть минут прошли будто в трансе – я завороженно внимал печальным, тянущимся, но родным звукам, смотрел на его руки, боясь разрушить то хрупкое ощущение, которое возникает от соприкосновения с музыкой. С прекрасной музыкой. С его музыкой.