Чужой

      

***

      Джин теряет свой голос, но не теряет силы духа и желания вернуть брата, и потому он делает всё, что велит Хосок — лекарь стаи Квансан, человек строгий, но мудрый. Под его присмотром Джин встает на ноги быстрее, чем любой из них ожидал. Сначала он учится стоять, затем делает шаги, будто заново осваивает своё тело, а ещё через семь дней он уже держит в руках оружие.         Ранним утром он приходит в тренировочный лагерь. На рассвете воздух режет кожу прохладой, туман стелется через поля, а первые птицы подают голоса и их трели звучат для Джина как музыка. Он проходит мимо воинов, что уже начали утренние занятия: кто-то замирает с копьём в руках, кто-то перестаёт точить клинок. Все следят за ним, но никто не останавливает. Они лишь провожают его взглядами, будто бесшумные стражи.         Меч, который он берёт у ближайшего альфы, тяжелее, чем тот, к которому привык, но он только крепче сжимает рукоять.          — Так даже лучше, — думает он.          Первые движения даются трудно. Каждое взмахивание клинком отдаётся болью под рёбрами, в плечах, в спине. Раны тянут, словно хотят вернуть его обратно в постель, но Джин не боролся за свою жизнь, не вырывался из лап смерти ради того, чтобы теперь склонить голову. Он выходит на середину площадки, ставит ноги шире, поднимает меч обеими руками… и делает первый полный, настоящий, быстрый разрез воздуха. С каждым взмахом его движения становятся ровнее, вернее, будто тело вспоминает давно забытый танец. Дыхание рвётся наружу, тяжелеет, но он не останавливается. Он чувствует себя так, будто душа догоняет тело и эта встреча приносит боль и свободу одновременно. Утренний ветер, холодный и чистый, словно забирает последние следы слабости и он впервые за это время чувствует себя живым.          После нескольких часов непрерывных упражнений его шаги становятся легче, движения плавнее, удары быстрее, но для Джина этого ничтожно мало. Время утекает, как вода меж пальцев, а он уже потерял две долгие недели, лежа в хижине и считая удары собственного сердца. Раны на теле начали затягиваться, но раны в душе остаются открытыми. Джинставит ноги в широкую, устойчивую стойку, пальцы цепляются в землю, будто стараются поймать прочность самой почвы. Левая нога чуть впереди, правая готова оттолкнуть его в сторону. Он переносит вес, скользит корпусом вперёд, разрезая воздух клинком, и его руки движутся так резко, так, что мышцы начинают гореть. Он делает поворот, ещё один, уходит в низкий выпад, будто перед ним действительно стоит враг — хитрое, надменное лицо, которое преследует его во снах, в воспоминаниях, в каждом вдохе. Эта ненавистная тень подталкивает его к грани.          Его волосы, длинные, тяжёлые, заплетённые с утра в одну косу, давно растрепались. Пряди выбиваются, липнут к мокрой от пота шее, щеке, ключице. Иногда они закрывают ему глаза, и он резко встряхивает головой, как разъярённый зверь. Он не тратит время, чтобы поправить их — ему нет дела до волос. Пару дней назад, он хотел отрезать эти волосы, чтобы ничто не мешало ему. Он уже держал нож у шеи, но в этот момент Хосок вошёл в хижину. Его глаза сверкнули гневом, и он вырвал нож из рук Джина с такой силой, будто спасал не волосы, а его жизнь. Джин тогда хотел закричать. Хотел сказать, что не имеет права носить эти волосы: честь воина утрачена, достоинство утрачено, он доверился тому, кому не стоило, и теперь всё, что он любил, всё, ради чего жил, висит на волоске. Но он не мог вымолвить и слова, задыхаясь в своем гнева, и Хосок, будто слыша слова, которые Джин хотел бы выкрикнуть, сел рядом, молча глядя на него. Долгое мгновение между ними висела тишина. И только потом Хосок сказал тихо и твердо:         – У тебя ещё будет время отомстить.         Сейчас эти слова вспыхивают в памяти Джина так ярко, что он будто слышит их снова и снова

***

        Тэхен с раннего утра наблюдает за тем, что делает чужак. Он стоит в тени сосны, скрестив руки на груди, но взгляд его прикован к фигуре на тренировочной площадке так, будто любая мелочь имеет значение. Они все еще не знают кто он и откуда, что с ним случилось, и почему его пытались убить.        Чужак двигается так, словно пытается наверстать утраченные годы, а не две недели. Его упорство почти пугает. Тэхен, сам воин, привыкший к боли и дисциплине, невольно ощущает уважение, которое редко испытывает к посторонним. Для человека, который недавно был на грани смерти, да ещё и отравлен — он двигается слишком хорошо, слишком резко, слишком точно. Непростительно хорошо. Тэхен следит, как тонкие чёрные волосы, выбившиеся из косы, липнут к длинной шее, к вискам, к спине. Они давно мешают, цепляются за кожу, сползают в глаза, но воин будто даже не замечает. Пот блестит на ключицах, на напряжённых мышцах рук, на лице, но его движения остаются выверенными, гибкими, и на удивление красивыми.       Чужак отрабатывает удар за ударом: широкую горизонтальную дугу меча, затем резкий разворот корпуса, выпад, шаг назад, мягкий уход в сторону. Тэхен видит, как работают его ноги, как они гладко меняют опоры, словно танцуют и все это без лишнего звука при каждом шаге, так будто он родился с мечом в руке.         Тэхен понимает: это не простая тренировка и разминка. Чужак ведёт настоящий бой с тем, кто предал, с тем, кто разрушил. В каждом резком взмахе меча живёт глухая ярость. Но при всём этом в том, как он двигается, есть неизменная красота. Чужак словно создан для битвы, но при этом в нём есть какая-то тонкая, почти хрупкая грация.       Взгляд Тэхена снова и снова возвращается к его лицу. К высоким скулам, к резкому изгибу бровей, к губам, сжимающимся в жестокой сосредоточенности. Даже сейчас, с растрёпанными волосами и следами усталости, он выглядит… слишком красиво для обычного воина. Красиво так, что это немного сбивает настрой, заставляет думать о вещах, о которых Тэхен давно себя отучил думать. Но откуда такая красота, неуместная на поле боя? Он поражается тому, как чужак почти силой вытаскивает своё тело обратно к жизни. Каждое движение, будто вызов боли.          — Он действительно воин… — шепчет Тэхен едва слышно, чтобы не нарушить чужой ритм.         Для Тэхена — это воин, упрямый, храбрый, стоящий на пределе своих сил. И всё же… что-то в нём не сходится. Слишком утончённые линии. Слишком красивая осанка. Слишком глубокий тяжёлый взгляд, будто в нём отражается не только война, но и что-то гораздо значимое. Он чувствует, что не должен был видеть его таким: разрушенным и в то же время потрясающе прекрасным.         Тэхен берёт своё оружие и неторопливо направляется к тренировочному лагерю. Он движется уверенно, но тихо, почти бесшумно, и, едва его шаги становятся слышны, воины вокруг автоматически расступаются, отдавая ему дорогу. Он подходит ближе к чужаку, и чем меньше между ними расстояние, тем отчётливее он ощущает, что видит сейчас не просто человека, вернувшегося к жизни, а настоящего воина, выковавшего свою силу внутри боли. Тэхен считает, что подошёл осторожно, но оказывается недостаточно. Стоит ему приблизиться ещё на шаг, как воздух перед его шеей разрезает сталь. Меч чужака, только что описывавший широкие дуги боя с призрачным противником, оказывается у его горла быстрее, чем человек обычно успевает вдохнуть. Тэхен мгновенно замирает и его уважение к этому таинственному человеку возрастает. И он также удивлен, что чужак с ранами, едва зажившими, двигается так стремительно и точно.         Тэхен невольно и едва заметно усмехается. Он, кажется, недооценил его и ни на секунду не стыдится этого. Чужак стоит перед ним, дышит чуть чаще обычного, но взгляд его обжигающе холоден. Чёрные волосы прилипают к скулам и шее, тень от ресниц ложится на скулы, и он выглядит в этот момент одновременно диким и прекрасным, как хищник, который вспомнил своё истинное имя.         Тэхен поднимает клинок в приветственном жесте.         – Потренируемся? – произносит он ровно, не делая попыток отступить или оттолкнуть меч. Он смотрит прямо в глаза чужаку, не мигая, словно бросает вызов и в то же время предлагает союз. Несколько долгих секунд чужак, будто не слышит его. Он смотрит глубоко, такпристально, словно возвращается из другой реальности, где существовали только боль, месть и невидимый враг. Его грудь тяжело вздымается, мышцы напряжены, хватка на рукояти меча всё ещё крепкая. И только потом, медленно, почти неохотно, его взгляд проясняется. Он убирает клинок от шеи Тэхена и делает короткий кивок.         Тэхен чувствует, как внутри поднимается странное, горячее чувство уважения, интереса и чего-то более острого, неоднозначного, что он не может объяснить даже себе. Отбросив свои мысли в сторону, он поднимает клинок в боевую стойку. Они отходят друг от друга всего на пару шагов, но этого расстояния достаточно, чтобы воздух между ними натянулся, как струна. Земля под ногами тверда, утренний холод бодрит кожу, а тишина лагеря сгущается вокруг, будто сама хочет увидеть, чем закончится это столкновение.         Чужак поднимает меч, его плечи выпрямляются, взгляд сужается до тонкой щели и Тэхен понимает ещё до первого движения: он нападёт. И оказывается прав.         Чужак бросается вперёд стремительно, резко, без малейшего колебания. Его тело всё ещё выдает следы перенесённых ран: в движениях есть лёгкая тень боли, но она не мешает ему нанести удар. Тэхен встречает удар сталью, отбивает, делает шаг в сторону, но сам не атакует. Он чувствует: этот воин сейчас не просто дерётся, авырывает из себя что-то глубоко засевшее, словно каждое движение это попытка уничтожить собственную вину.         Удары летят один за другим: точные, продуманные, направленные в уязвимые места, но Тэхен не спешит. Он даёт чужаку возможность выпустить всех своих демонов наружу. Хоть Тэхен всё ещё не знает, кто перед ним — омега, бета или альфа, но зато он знает другое: кем бы он ни был, этот чужак — великолепный воин. Даже сейчас, когда его удары всё ещё ослаблены остатками ран, он движется как человек, который тренировался всю жизнь. Его стратегия безупречна: он чувствует дистанцию, ожидает встречных выпадов, умеет обмануть, заставить поверить в ложный шаг. С каждым мгновением его удары становятся резче, яростнее, будто он хочет доказать себе, что все ещё жив. Сталь стучит о сталь, воздух режут быстрые, точные взмахи.         Иссиня-чёрные волосы вырываются из косы, рассыпаются по спине, цепляются за вспотевшую кожу. Тончайшие пряди прилипают к вискам, к шее, к ключицам… и никто, кроме Тэхена, не замечает, как странно красиво это смотрится. Слишком красиво для человека, которого смерть почти забрала себе. На долю секунды Тэхен отвлекается на этот образ и почти пропускает удар. Сталь взвизгивает рядом с его рёбрами, воины вокруг издают приглушённые звуки, но чужак будто не слышит ничего. Он не замечает зрителей, не смотрит по сторонам, он вообще будто не здесь, а где-то в своей личной битве. Он смотрит на Тэхена как на заклятого врага и действует так же.         Тэхен отражает удары, и только когда чувствует, что чужак не сломается от ответного давления, начинает нападать сам. И первое, что он замечает, когда чужак уходит от его клинка — это невозможная гибкость. Чужак пригибается, словно его тело сделано не из мышц и костей, а из воды. Он разворачивается слишком быстро для человека с такими ранами. Его движения не похожи на привычную грубую силу воинов-альф. Он не демонстрирует грубую мощь, он ускользает, меняет направление, обманывает, движется так, как двигаются только те, кто привык выживать, когда враг сильнее. И это его преимущество.         Тэхен едва удерживает улыбку. Он не ожидал такого. Даже близко. И теперь ему ещё сильнее хочется узнать, кто этот человек и почему его глаза полны такой ненависти и боли.         – Ты пытаешься убить его, Альфа? – голос Хосока, громкий и резкий, будто удар грома, разрывает воздух.         Сталь замирает. И Тэхен, и чужак опускают оружие одновременно, словно их движения связаны одной нитью. Джин мгновенно делает шаг назад, затем второй, и склоняет голову в глубоком поклоне. Вложенная в него дисциплина воинской школы ощутима так же ясно, как и напряжение в его плечах. Хосок подходит ближе, хмурый, недовольный, и бросает короткий, почти отцовский выговор:         – Джин, я сказал — пару часов. А прошло пять.         Имя повисает в воздухе, как вспыхнувшая стрелка компаса, и Тэхен непроизвольно повторяет его:         – Джин?         Чужак, теперь уже с именем поднимает взгляд и коротко кивает. Лёгкое движение руки к вздымающейся груди словно подтверждает это. Тэхен чувствует странный отклик внутри, то ли признание, то ли уважение. Он чуть выпрямляется и произносит твёрдо, но спокойно:         – Я — будущий Альфа стаи Квансан. Ким Тэхен.         Джин снова склоняет голову, но на этот раз глубже, дольше. Его тело остаётся в поклоне чуть больше обычного, будто он признаёт не только ранг, но и сам факт, что обязан этому человеку жизнью. Воины вокруг начинают гудеть, обмениваться шёпотом, но тихо, сдержанно. Они только что увидели бой, который будет долго обсуждаться. А Джин уже выпрямляется и идёт к Хосоку, который хмурится всё сильнее. Взгляд Тэхена скользит по спине воина, по плечам, по ногам, и выражение лица меняется на тревожное. Тонкая линия крови, проступившая через ткань в области спины. Багровые пятна на рукавах и на штанах — следы ран, которые ещё не до конца затянулись. Джин двигается уверенно, ровно, но тело выдаёт правду: он перешёл свои пределы. Но вдруг Джин останавливается. Замирает, будто его окликнули. Медленно разворачивается. Черные волосы, растрепанные, прижатые потом к щеке, падают на плечи. На секунду он кажется не воином, а тенью, которая смотрит на него. Теми самыми тёмными глазами, в которых Тэхен видел прежде только ярость и боль…а теперь вопрос.         Его голос звучит мягче, чем он хотел бы:         – Что ты хочешь спросить?         Джин открывает рот, совсем немного, но из горла ожидаемоне вырывается ни звука. Только тяжёлое дыхание, сдавленное и прерванное, будто он забыл, что потерял голос. Он возвращается к Тэхену быстрыми, но уверенными шагами, так движутся только те, кто привык принимать решения на поле боя. Полоска клинка мимолётно отражает утренний свет и Джин начинает писать остриём по песку, уверенно, слегка дрожащими руками:         — «Мой конь — Мун. Где он?»         Тэхен читает слова и удивляется тому, с какой твёрдостью выведены буквы. Человек, потерявший голос, но не потерявший достоинства. Он отвечает без паузы, честно, ровно:         – В конюшне. Со всеми остальными лошадьми.         Чужак застывает на пару секунд, будто обдумывает его слова. Затем его плечи опускаются, едва заметно, почти неслышно, но достаточно, чтобы внимательный взгляд Тэхена уловил эту перемену. Джин кивает, словно только что получил подтверждение, что мир, который рухнул у него за спиной, всё-таки оставил хотя бы надежду на спасение.         Он разворачивается, чтобы уйти, и в этот момент Тэхен слышит тихий, почти невесомый вздох облегчения, сорвавшийся с чужих губ. Настоящий, такой редкий у воинов, привыкших держать всё внутри.          «Мун»         Как будто этот конь последняя нить, что привязывает Джина к прошлой жизни и удерживает от полного падения в бездну.

*** 

      Тэхен сидит напротив Джина в небольшой хижине, специально выделенной чужаку. Внутри тихо, даже слишком, так тихо, что слышно, как по стенам снаружи гуляет вечерний ветер. Он сидит прямо, не касаясь спинкой стула, будто лишнее движение может нарушить хрупкое равновесие.       Джин склонён над деревянной дощечкой, и его рука медленно выводит линии углём. Пальцы ещё дрожат от перенапряжения раннего утра, но движения по-прежнему точные, уверенные. Рядом стоят Хосок, Юнги, Чонгук и Намджун. Все молчат, даже вечный непоседа Чонгук держится в тени, будто боится вдохнуть слишком громко. Только Хосок стоит ближе остальных. Он настоял, чтобы все присутствовали. Сказал, что это важно. И Тэхен верит ему. Хосок редко ошибается в своих предчувствиях. Тэхен наблюдает за Джином пристально. Слишком пристально, но он не может иначе. Этот человек удивительный. Странное слово для воина, но иного он не находит. Сила, которая в нём есть, не похожа на силу обычных людей — она не в плечах, не в росте, не в жестах. Она в том, как он держит голову, как сосредоточенно выводит каждую букву, даже сейчас, будучи раненым, чужим и немым.         Тэхен успел увидеть немало воинов в своей жизни. Такая стойкость обычно бывает либо у тех, кто давно смирился со смертью, либо у тех, у кого есть причина жить. И он чувствует кожей у Джина есть причина, которая сильнее страха. Он даже ловит себя на внезапной мысли, что такой человек мог бы без труда стать частью их стаи. И был бы ценен.         В этот момент Джин поднимает голову. Их взгляды встречаются. У Тэхена на секунду перехватывает дыхание от этих глаз.  Джин протягивает ему дощечку. Тэхен берёт её обеими руками. Пальцы Джина едва касаются его кожи, короткое, но теплое прикосновение.         Первая строка, бросающаяся в глаза:       —«Пожалуйста, читайте вслух»         Он поднимает взгляд, коротко кивает Джину и начинает читать.         Голос у него выходит ниже обычного, будто тяжесть этих слов отражается даже в дыхании:       – «Я Ким Сокджин, воин из стаи Пэкту. К сожалению, я не могу донести свои мысли словами, но попытаюсь пересказать свою историю, как я оказался на вашей территории…»         Тэхен медленно ведёт взглядом по следующей строке и продолжает читать вслух, чувствуя, как воздух в хижине становится тяжелее с каждым словом:         – «…Я не могу ждать долго. Мой младший брат в опасности, и я должен спасти его. Предполагаю, что свадебная церемония пройдёт в конце следующего месяца, на полнолуние. Прошу вас помочь мне с оснащением. Я клянусь всем, что у меня есть — моим именем, достоинством и честью, что если мой брат выживет и окажется в безопасности, то он будет служить стае Квансан до самой смерти».          Эти слова эхом отражаются в стенах хижины. Несколько секунд никто не двигается. Хосок единственный, кто делает шаг вперёд, ближе к Джину.  Бета стаи смотрит на Джинавнимательно, пронзительно, так, что даже Тэхен ощущает странное покалывание в груди.         – А ты? —почти слишком спокойно спрашивает Хосок.         Взгляд всех присутствующих тут же переводится на Джина, но отвечает снова Тэхен, потому что слова Джина всё ещё лежат у него в руках. Он опускает взгляд на дощечку, на последнюю строку, едва различимую — уголь местами размазан, будто Джин выводил её слишком быстро или слишком сильно сжал руку.         Тэхен читает:   – «Моё место — рядом с братом. Если я погибну, прошу лишь об одном: сохраните его. Он — всё, что у меня осталось».         Когда он заканчивает, в хижине можно услышать, как кто-то резко втягивает воздух, кажется, Чонгук. Но Тэхен не поднимает головы ещё мгновение. Слова тянут его вниз, цепляются за грудь чем-то острым. Он впервые чувствует… не просто интерес, не просто уважение или восхищение, почтение.         Он поднимает взгляд. Джин стоит перед ними — раненый, истощённый, с потускневшими от боли глазами, но всё равно прямо смотрящий в лицо Альфам стаи.         Юнги хмурится. Намджун скрещивает руки, будто осмысливает услышанное. Хосок смотрит так, как смотрят на человека, который скрывает куда больше ран, чем видно на теле. Тэхен видит главное то, что написано не углём, а в самой осанке Джина: этот человек готов умереть, но не готов оставить брата.         – «Если выживу и я, что маловероятно, я вернусь и стану рабом этой стаи. Буду служить до последнего вздоха. Я уже убедился, что ваша стая настоящая, не такая как моя. И я буду только рад служить ей, если вы дадите согласие, но я готов умолять вас на коленях принять моего брата в свою стаю. Чимин все еще ребенок, он не виноват в том, что происходит внутри нашей стаи. Я благодарен вам за свое спасение, и обещаю, что не создам для вас проблему вновь. Я попрошу у вас лишь одного – встретить моего брата на границе. Скорее всего, он будет напуган, но Мун знает дорогу и приведет его сюда. Прошу вас не оставлять моего брата на произвол судьбы».         Тэхен медленно поднимает глаза и фиксирует взгляд чужака. Темные, наполненные решимостью глаза Джина встречают его взгляд с такой силой, что Тэхен ощущает, как внутри него что-то сжимается. Его поражает не только его решимость, но и уязвимость, сквозь которую проступает глубочайшая любовь и страх за младшего брата. В этот момент Тэхен чувствует, перед ним человек, который может пройти через огонь и воду ради того, кого любит.         – Хорошо, мы спасем твоего брата, – говорит он ровно и мягко.          Глаза Джина закрываются на миг, и он тихо выдыхает, словно тяжесть, которую он нес последние дни, наконец, спала с плеч. Он делает шаг в сторону со своего места, присаживается на колени и делает поклон. Плечи дрожат, спина согнута от усталости и боли, но благодарность в его движениях делает поклон почти священным. Он остается в таком положении, пока Хосок не подходит и не помогает подняться. Даже тогда Джин не перестает кланяться.         – Как ты собираешься одолеть целую стаю один. Ты идешь на верную смерть, Джин, – голос Юнги прорывает тишину. Джин, приподняв голову, смотрит на него и на мгновение на лице появляется хищная, почти зловещая улыбка — улыбка того, кто уже принял все решения.          – Он не планировал выживать, – тихо шепчет Намджун, словно это откровение для всех присутствующих, кроме Джина.          Наступает мгновенная тишина. Все ждут следующего шага Джина. Он быстро берет в руки дощечку и пишет ответ, каждое движение точное, наполненное напряжением и решимостью. Все вокруг молчат, наблюдая, как Джин вновь поднимает голову после того, как пишет каждую фразу, его глаза горят решимостью, а руки дрожат от усталости и напряжения. Внутри Тэхена возникает тихое, но стойкое восхищение: перед ним не просто чужак, а настоящий воин, который не позволяет боли и страху затмить долг и любовь.         – «Я попытаюсь искоренить их всех, и начну я с Альфы стаи и его сыновей», – читает в голос Хосок. Его голос становится ниже, будто каждое слово врезается в воздух тяжелым лезвием. – «Я не безумен, но моя стая опасна для других. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал от них, если ценой этому будет моя смерть».         Хижина будто сжимается. Запахи напряжения становятся почти осязаемыми. Чонгук выпадает из роли спокойногомолодого альф, он делает шаг вперед, грудь вздымается, челюсть напрягается.         – Ты не сможешь убить их всех! Там есть дети и омеги! – практически рычит Чонгук. Его голос, как удар грома, от которого дрожат стены.         Джин медленно поднимает взгляд. Одна бровь выгибается и в этом нет вызова. Там лед. Холодное, безжалостное понимание того, что Чонгук не знает того, что знает он. Что у него нет выбора.         Он резко наклоняется над дощечкой. Движения резкие, почти злые, но эмоции не управляют им, а решимость.         Хосок читает новую строку:         – «Я не собираюсь их трогать».         В воздухе повисает тяжелое молчание. Кто-то позади коротко выдыхает, будто боялся дышать раньше. Тэхен, который до этого молчал, делает шаг вперёд. Ему нужно услышать главное.         – Каков твой план? – наконец спрашивает он.         Джин не отвечает. Впервые за всё время он закрывает глазаи, когда открывает… там уже нет человека, который просил помощи. Там — воин, который принял свой смертный приговор.         Он подвигает к себе дощечку и начинает писать. Быстро, уверенно, почти яростно. Строки появляются одна за другой, будто он заранее десятки, раз прокрутил их в голове. Его почерк становится четче, и даже лёгкая дрожь рук перестает быть заметной — решимость приглушает слабость его тела. Тэхен видит, как плечи Джина напряжены, как каждая мышца его спины выбито за эти недели боли и тренировок. Как тонкие жилы проступают на шее, когда он сдерживает закипающие эмоции. Он пишет так, будто действительно уже похоронил свою стаю, будто каждый знак — это лопата, втыкающаяся в землю над их могилой.         На лице Джина спокойствие, но в этом спокойствии есть что-то страшное, что-то похожее на человека, который давно потерял всё, кроме цели. Никто не произносит ни слова. Все ждут. Ждут, пока чужак закончит писать то, что звучит как его собственная гибель.       Тэхен вновь берет дощечку и начинает читать:        — «Моя стая слаба не там, где они думают. У них много альф, но нет дисциплины. Нет доверия и единства.Каждый живёт страхом перед Альфой. Страх делает их слепыми», — он делает короткую паузу, затем продолжает:— «В ночь полнолуния, когда начнётся свадебная церемония, все основные силы стаи соберутся у Священного Древа. Это их слабость. Они будут вместе, но разобщённые. Мне не нужно убивать всех разом. Мне нужно убить тех, кто держит власть: Альфу, его сыновей и совет старейшин. Когда они падут, стая рассыплется. Никто не станет защищать тех, кто мучил их всю жизнь. Омеги и дети не поднимут оружие — они побегут. Я обеспечу им дорогу. Я создам проход. Я знаю, где стоят часовые. Знаю маршруты. Знаю, как и когда они меняют караулы. Я вырос рядом с этими людьми. Я ел с ними из одного котла. Я тренировался рядом с ними. Я был для них тенью — и стану их гибелью», — Тэхен в этот момент непроизвольно задерживает дыхание. Хосок хмурится, а затем он прикрывает лицо руками. Джин пишет дальше: — «Я зайду не через ворота. Я пройду через северный склон, его все считают непроходимым, но я знаю тропу.Я найду брата и выведу его первым. Я убью лишь тех, кто должен умереть. Но дети, омеги, старики — они будут свободны», —Тэхен делает паузу перед последним предложением. —«Мне не нужен путь назад, пока они живы».          Хосок вскидывает голову, будто получил удар в грудь.               — Ты безумен! — его голос срывается впервые за долгое время. Тэхен невольно выпрямляется: он не видел бета таким никогда. — Ты не сможешь этого сделать один! Они убьют тебя! — Хосок мечется по хижине, словно загнанный волк, но в каждом его шаге ярость и страх. — Я спасал тебя не ради того, чтобы ты умер!         Джин даже не моргает. Он сидит прямо, плечи напряжены как струны, лицо неподвижное и холодное. Он смотрит на Хосока так, словно принял решение, от которого не отступит ни на шаг.         — Он прав, — подает голос Намджун, спокойный, собранный, но даже в его взгляде есть тревога. — Тебе нужен новый план. Надёжный план. Такой, где твой брат и ты будете живы. Месть — не спасение. Подумай, как Чимин будет жить, зная, что ты умер из‑за него.         Эти слова будто ударяют Джина по нерву. Его глаза на мгновение темнеют, становятся глубокими и опасными. В хижине будто холодает. Тэхен чувствует, как воздух вокруг него сжимается, как будто Джин — это лук, натянутый до предела. Он вырывает дощечку, пальцы двигаются быстро, резкими штрихами. Он поднимает её.         — «Чимин поймет меня!»         — Этот план не годится, — твердо произносит Юнги, и Джин переводит на него тяжелый взгляд. Альфа не отводит глаз, не уступает. — Идти одному против целой стаи — верная смерть. Они уже пытались убить тебя. Во второй раз они не будут сомневаться.         Тишина становится плотной, как удушающий дым. И вдруг:         — Я пойду с тобой, — произносит Чонгук.         Все оборачиваются к нему почти одновременно. Он стоит прямо, подбородок поднят, кулаки сжаты, самый младший,юный волк, готовый рвать за живое. Джин резко качает головой, глаза сверкают. Пальцы снова летят по дощечке, так быстро, что кажется — вот-вот сломаются.         Он поднимает запись:         — «Ты не можешь. Ты слишком молод».         Но Чонгук только делает шаг к нему:         — Альфа, разреши мне сопровождать его до северного склона и привести его брата.         Он даже не смотрит на Джина, только на него. В его взгляде решимость, от которой у Тэхена внутри что-то сжимается. Он мгновенно понимает: если скажешь «нет», он всё равно уйдет. Сбежит. Упрям, горяч, предан до безрассудства. И это также доказывает то, что у самого младшего из них больше души и огромное сердце, в котором живет доброта и справедливость. И тогда Тэхен медленно поднимается с места. Смотрит прямо на Джина, который теперь сидит, словно перед ним судья.         Все в хижине задерживают дыхание. Становится слышно, как потрескивает огонь в очаге.         — Хорошо. Если вы все высказались, пришла моя очередь, —  Он делает шаг вперед, приближаясь к Джину настолько, что чувствует исходящее от него тепло и холод одновременно. — Мой план таков, — произносит Тэхен спокойно, но так же есть сила, которую нельзя оспорить. Он смотрит Джину прямо в темные, полные ярости и отчаянной решимости глаза. — И никто, слышишь? — Он наклоняется чуть ближе. — Никто, особенно ты, Джин, не сможет его изменить.