Домик вдали от деревни.

Прошла неделя. Флойд медленно приходил в себя. Сотрясение давало о себе знать приступами головокружения и острой головной боли, когда он пытался даже просто читать. Рэн, превратившийся из угрюмого хозяина в не менее угрюмого, но невероятно бдительного сиделки, строго следил за режимом. Никакой музыки, никаких долгих прогулок. Только покой, тёплый чай с травами от Хелен и бесконечные часы, тянущиеся в тишине дома. Именно эта тишина начала действовать Флойду на нервы. Он был человеком звука, движения, экспрессии. Запертый в четырёх стенах, он чувствовал себя птицей в клетке, особенно когда слышал, как Хелен неуверенно бренчит на старой гитаре в саду — он дал ей несколько уроков до происшествия. Ему хотелось играть. Его пальцы сами перебирали воображаемые струны на одеяле. Вечер выдался душным. Гроза висела в воздухе, но не разражалась, нагнетая напряжение. Рэн, как обычно, засиделся в мастерской. Хелен рано ушла спать — сказывалось беспокойство прошлых дней. Флойд не мог уснуть. Голова гудела, но не от боли, а от внутреннего беспокойства. Он тихо спустился в гостиную. В темноте, в луче лунного света, стояла его гитара. Она словно манила его. «Всего пару аккордов, — думал он. — Тихих. Чтобы успокоиться». Он взял инструмент, ощутив знакомое, живое тепло дерева. Прикосновение к струнам было как глоток воздуха после долгого удержания под водой. Он приглушил звук ладонью и извлёк первый, еле слышный аккорд. Потом второй. Мелодия, которую он сочинял до падения, начала оживать под его пальцами, тихая, задумчивая, как струйка воды. Он увлёкся. Звук, несмотря на все предосторожности, стал чуть громче. Он забыл о времени, о запрете, о боли, растворившись в спасительном потоке музыки. И не услышал тяжёлых шагов на лестнице. Рэн стоял в дверях. Он был без рубашки, в простых тренировочных штанах, его волосы всклокочены, а на лице застыла маска такого ледяного гнева, что Флойд вздрогнул и оборвал мелодию на полуслове. Тишина, наступившая после, была оглушительной. — Что ты делаешь? — голос Рэна был тихим, но в нём звенела сталь. — Я… просто играл. Тихо, — попытался оправдаться Флойд, чувствуя, как жар стыда и досады поднимается к щекам. — «Просто играл», — с убийственной медлительностью повторил Рэн, делая шаг вперёд. Лунный свет падал на его шрам, делая его резче, серее. — Тебе, мозгу которого две недели назад чуть не размазали по камням, врач (которого мы, на минуточку, с трудом дождались) сказал ПОКОЙ. А не «просто играй». Не «напрягай сверкающие извилины творчеством». ПОКОЙ. — Я уже почти в порядке! — вспыхнул Флойд, вскакивая. Голова тут же закружилась, он схватился за спинку стула, но не сдался. — Я не ребёнок, Рэн! Я не могу просто лежать и смотреть в потолок! Музыка — это то, чем я дышу! — А дышать ты можешь и без неё! — резко парировал Рэн, его сдержанность начала давать трещины, обнажая накопившуюся усталость и страх. — Или ты хочешь заработать осложнения, которые останутся с тобой навсегда? Хочешь снова упасть в обморок посреди леса, но в следующий раз нам может не повезти найти тебя? Или ты думаешь, мне нравится вот это всё? Дежурить у твоей кровати, прыгать от каждого твоего шороха, видеть, как Хелен плачет от страха?! Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и обжигающие. Флойд понимал, что Рэн прав в сути, но манера, этот тотальный контроль, душили его. — Я благодарен тебе! Безмерно! — выкрикнул Флойд. — Но эта благодарность не значит, что я отдаю тебе в собственность своё здоровье и свои решения! Ты не мой отец, Рэн! Он тут же пожалел о сказанном. Лицо Рэна исказилось от такой боли, будто его ударили ножом. Он отступил на шаг, его гордый, прямой стан сгорбился. — Нет, — прошептал он, и в его голосе появилась опасная, хрупкая тишина. — Нет, я не отец. Отцы… они умирают. Они бросают. Они оставляют тринадцатилетних детей разбираться с миром, с сестрой, с похоронами и с пустотой в доме, который больше не пахнет ими. Так что да, прости, что я пытаюсь контролировать. Потому что я знаю, что происходит, когда теряешь контроль. Когда кто-то, о ком ты… когда кто-то просто исчезает. И оставляет после себя только тишину. Он говорил не только о родителях. Он говорил о предательстве в академии, о доверии, которое разбивается, о мироздании, которое забирает, а не даёт. И в этом признании была такая нагая, неприкрытая рана, что гнев Флойда мгновенно угас, сменившись леденящим пониманием. — Рэн, я… — Заткнись, — перебил его Рэн, но уже без злости, с бесконечной усталостью. — Играй, если хочешь. Разбей себе голову окончательно. У меня завтра заказ сдавать, а я вторую ночь не сплю, потому что слушаю, не застонешь ли ты во сне. Мне плевать. Он резко развернулся и ушёл наверх. Дверь в мастерскую захлопнулась негромко, но окончательно. Флойд остался один в темноте, с гитарой в руках, которая внезапно показалась ему нелепой и чужой. Он опустился на стул, охватив голову руками. Пульсация в виске совпадала с ритмом стучащего сердца. Он был эгоистом. Он видел только свою потребность, свою клетку, а не страх в глазах того, кто эту клетку выстроил из лучших побуждений — из ужаса потерять ещё кого-то. Он долго сидел так. Потом осторожно, беззвучно, убрал гитару на место. Поднялся наверх. Не в свою временную комнату, а к двери мастерской. Под ней был виден свет. Он постучал. Ответа не последовало. — Рэн, — тихо сказал он в дерево. — Я не буду играть. И… я не исчезну. Обещаю. Молчание. Потом щелчок выключателя, и свет под дверью погас. Ответа не было. Но и нового взрыва не последовало. Флойд вернулся к себе. Гроза за окном наконец грянула ливнем, смывая напряжение с неба. А в доме воцарилась новая, хрупкая тишина — не враждебная, а уставшая, несущая в себе тяжёлый груз сказанных слов и несказанных извинений. Флойд понял, что его выздоровление — это не только срастание костей и утихание боли. Это что-то более сложное, что-то между ним и этим закрытым, раненным человеком, который, против своей воли, начал о нём заботиться. И этот процесс, похоже, был болезненным для них обоих.