Точка замерзания

Пятница прошла в странном оцепенении. Лена честно осталась дома, как и велела Волкова. Она проснулась поздно, долго смотрела в потолок, прислушиваясь к пульсации в щеке. Ссадина под пластырем затянулась, но скула припухла и ныла. Весь день она ходила по квартире в той самой черной куртке - она была ей велика, рукава закрывали пальцы, но Лена не снимала её, пока не пришло время стирать форму. Ей казалось - нет, она была почти уверена - что лед тронулся. Тот жест в раздевалке, холодные пальцы на её подбородке, совместный путь через дворы... Это не могло быть просто так. В её представлении между ними зародилась невидимая нить, секрет, который отделял их от всех остальных. Лена пришла в подвал на десять минут раньше. Сердце колотилось где-то в районе горла. Она бережно несла куртку в руках, аккуратно сложенную, пахнущую свежестью и её домашним порошком - она даже побоялась её стирать, просто выветрила на балконе. Волкова уже была в зале. Она стояла у мешка, отрабатывая серию боковых ударов. Глухой, мощный звук заставлял Лену вздрагивать. - Принесла - тихо сказала Лена, подходя ближе и протягивая куртку. Волкова даже не обернулась сразу. Она закончила серию, сделала резкий выдох и только потом повернулась. Её взгляд был пустым. Ни тепла, ни узнавания, ни того странного понимания, которое было в четверг. - Положи на скамейку - бросила она, вытирая пот со лба. - И бинтуйся быстрее, Катина. Опоздаешь на разминку - будешь стоять в планке десять минут. Лена замерла с протянутой курткой. - Юля... я хотела сказать спасибо за... - начала она, но Волкова резко перебила её. - Для тебя я - Волкова или тренер. Понятно? - она посмотрела на Лену так, будто видела её впервые. - И не стой столбом. Здесь зал, а не вечер встреч. Живо в строй. Она выхватила куртку из рук Лены, небрежно кинула её на гору сумок в углу и пошла к магнитофону. Лена почувствовала, как внутри всё обрушилось. Этот холод был хуже того, что был в самую первую встречу. Тогда это было просто безразличие к незнакомке, а теперь — осознанное, подчеркнутое отчуждение. Волкова словно вычеркнула тот вечер, стерла его, как неудачный дубль на пленке. В этот день Волкова гоняла Лену с особенной жестокостью. - Ноги, Катина! Где ноги? Ты что, приклеилась к полу? - кричала она, проходя мимо. - Руки выше! Щеку прикрой! Или тебе одной царапины мало? Последняя фраза прозвучала особенно обидно. Девчонки - Лера, Соня и остальные - поглядывали на Лену с ехидцей. После драки они ожидали, что Лену либо выгонят, либо она станет «любимчиком». Но видя, как Волкова буквально втаптывает рыжую в бетон своими замечаниями, они успокоились. Для них всё вернулось на круги своя. Лена работала до потемнения в глазах. Она била по мешку так сильно, что костяшки начали кровоточить сквозь бинты, но она не останавливалась. Ей хотелось крикнуть: «За что ты так со мной?», но она только плотнее сжимала челюсти. В середине тренировки Волкова подошла, чтобы поправить её стойку. Снова тот же контакт — жесткая рука на плече. Лена на секунду задержала дыхание, надеясь на какой-то знак, на мимолетное смягчение взгляда. Но Волкова просто грубо толкнула её плечо назад. - Проваливаешься. Еще раз. Когда всё закончилось, Волкова ушла первой, даже не дожидаясь, пока девчонки зайдут в раздевалку. Она просто исчезла, как будто её и не было. Лена шла домой одна. Наташа пыталась к ней подойти, что-то спросить, но Лена только покачала голвой и ускорила шаг. Дома тишина казалась особенно оглушительной. Куртки больше не было на кровати. Не было того запаха. Осталась только пустая квартира и ноющая боль в плечах. Лена села на пол в прихожей и закрыла лицо руками. Ей было больно не от ударов и не от ссадины на лице. Ей было больно от того, что она позволила себе поверить в эту нить. Она поняла одну простую и страшную вещь: для Волковой это был просто эпизод. Милосердие к слабому, которое закончилось в ту секунду, когда они дошли до подъезда. *«Она просто тренер. Я просто ученица»* - повторяла она про себя, как заклинание. - *«Ничего больше нет. И не будет»*. Она подошла к зеркалу и сорвала пластырь. Рана уже почти зажила, осталась лишь тонкая розовая полоска. Лена посмотрела на неё и вдруг поняла - Волкова права. В этом мире нельзя быть «воробьем». Нужно быть камнем. Она достала бинты и начала их стирать. Снова. Снова и снова, пока костяшки не заныли от мыла. ***** Волкова ненавидела слабость. Она видела её каждый день в зеркале, когда замазывала синяки, видела в мутных глазах отца, видела в девчонках, которые приходили в зал поглазеть на парней. Но эта рыжая, которую она заприметила в переулке, была какой-то другой. Юля тогда просто стояла за углом, курила, глядя, как Катина вжимается в стену. Она ждала, что та побежит. Или заскулит. А рыжая просто замерла. В ней было столько отчаяния, что Юле стало тошно. «Стержень есть, а мяса нет» - подумала тогда Волкова. - «Сломают и не заметят». Когда Катина грохнулась на тренировке, у Юли внутри всё обвалилось. Она вела занятие на автомате, орала, гоняла их, а сама краем глаза пасла эту «прозрачную». И когда та начала валиться, Юля прыгнула быстрее, чем успела сообразить. Лена была пугающе легкой. В раздевалке, когда Юля сидела рядом с ней, пока та была в отключке, ей хотелось просто встряхнуть её и наорать: «Зачем ты пришла? Зачем ты на меня так смотришь?!». Она смотрела на её тонкую шею, на эти дурацкие кудри и чувствовала, как её собственный, годами выстроенный бетон начинает идти трещинами. Ей было страшно. Страшно, потому что эта девчонка зацепила в ней то, что Юля похоронила еще в детстве. Эта шоколадка «Аленка» в кармане... Юля её полчаса крутила в руках, прежде чем отдать. Это был позор. Волкова - и вдруг милосердие? Смешно. Но она не могла иначе. Когда она зашла в раздевалку и увидела Катину на полу, в крови и пыли, ей хотелось разнести всё это здание к чертям. Она злилась не на Леру. Она злилась на себя за то, что ей не всё равно. В тот вечер, когда они шли к дому Лены, Юля специально держала дистанцию. Она чувствовала, как Катина тянется к ней, как она ловит каждое слово. И это душило. «Не лезь ко мне в душу, рыжая. Там пепелище». Она накинула на неё свою куртку только потому, что Лена дрожала так, что зубы стучали. А Юле этот звук резал уши. Весь путь она твердила себе: «Это просто ученица. Это просто случайность. Завтра всё вернешь на места». В субботу Юля включила «морозилку» на полную. Она видела, как Лена принесла куртку - выстиранную, аккуратную. Видела этот взгляд, полный надежды. И Юле хотелось ударить саму себя. Она специально хамила, специально швырнула куртку, специально называла её по фамилии. Она видела, как Катина тухнет. Как в её глазах надежда сменяется обидой, а потом - глухим, каменным безразличием. «Вот так, Катина. Так правильно. Будь камнем. Так ты выживешь». После тренировки Юля стояла в пустом зале и со всей дури лупила по мешку. Она била, пока суставы не начало выкручивать от боли. Ей было тошно от собственного вранья. Она знала, что за этим холодом прячется желание просто подойти и спросить: «Болит?». Она вышла на улицу, закурила и долго смотрела вслед уходящей Лене. «Прости. Тебе нельзя за меня цепляться. Я тебя только на дно за собой утяну». Юля знала, что она будет продолжать этот спектакль. Будет орать, будет игнорировать, будет ломать Лену, чтобы та стала сильной. Чтобы она никогда, слышишь, никогда не зависела от таких, как Волкова. Даже если для этого Юле придется стать для неё самым ненавистным человеком на свете.