то ли это, то ли не это

В какой-то момент своего бренного существования Игнатьев понял, что некоторые вещи стоило просто-напросто игнорировать. В контексте Андрея Петровича это каждый раз оказывалось особенно кстати: так и спина из-за летящих в неё нелестных слов меньше чесалась, и нервные клетки умирали чуть менее быстро, и не приходилось тратить недюженные силы на попытки отфильтровать чужую речь. Перед Ухватовым возникать вообще было себе дороже. Он человеком был совершенно не глупым, но таким истерично-дотошным порой, что в кабинет к нему лишний раз заходить не хотелось. Неровен час — он и по голове чем-нибудь смог бы огреть или послать на все четыре стороны, не стесняясь в выражениях. Лёша не рисковал проверять — ему всё ещё было дорого как ментальное, так и физическое здоровье. Он Андрея Петровича уважал по-свойски, но иногда даже его терпение доходило до низшей отрицательной точки. Поэтому в жизни Игнатьева также случались моменты, которые он всё же игнорировать не мог, как бы ни пытался. И, пожалуй, причиной каждого из таких становились не только вещи из разряда «Ухватов и всё что с ним связано». Ну, это как оказалось… *** Утро не задалось ещё со вчерашнего вечера, когда завал погрёб Игнатьева под собой настолько с головой, что с рабочей возней он закончил только к глубокой ночи и стоически решил из кабинета никуда уже не уходить. Такие трудоголические припадки с ним случались крайне редко, потому что оставались чем-то вроде фирменного жеста не так давно покинувшего их отдел Брагина — который только не запатентовал их, разве что. К обеду Ухватов устроил ему полный разнос — может, на него так влиял всё тот же Юрий Иванович, решивший почтить своим присутствием бывших коллег по каким-то особо важным вопросам, или он, возможно, попросту встал не с той ноги. Быть может, даже и не ложился — прямо, как сам Лёша. В этот раз Игнатьев слушал его без прежнего пофигизма — без выражения лица человека, познавшего дзен всеми фибрами души. Он был необычайно унылый и покорный, децибелы чужого голоса только и делали, что насиловали ему мозг, а подбородок всё норовил свалиться на грудь. Такое состояние не ускользнуло даже от глаз Андрея, который обычно, входя в кураж, не обращал внимания на происходящее вокруг. Он к финалу своего монолога провалился в настоящее декрещендо и осторожно (осторожно?) поинтересовался всё ли у Лёши в порядке. Хотя в конце концов всё равно сказал поскорее выметаться и заниматься работой — главным лекарством от всех бед и проблем. Результат и итог были едины — Игнатьеву необходимо было в срочном порядке проветриться, потому что тет-а-тет с начальством становилось чересчур душно. Благо, обеденное время позволяло. Коридор закончился очень быстро, дверь поддалась толчку привычно легко — и вот он, как и хотел, вышел. Воздухом подышать. Хотелось бы сказать, что снять стресс и перекурить, но он не курил. Не курил и Юра которого он невзначай встретил рядом с самыми дверями около главных ступеней. Он стоял, подмороженный внезапной весенней прохладой: переступал с ноги на ногу, прятал щеки за воротником пальто и явно испытывал мало удовольствия от окоченевших пальцев на руках. — Ты чего тут? — вырвалось у Игнатьева случайно. Брагин наполовину к нему обернулся и чуть заторможенно — от холода, наверное — улыбнулся самыми уголками губ. — А я Мишу жду, — фыркнул он. — Он всё клялся и божился, что будет вовремя, но видишь как… Игнатьев выдал красноречивое «ммм» и почему-то сразу вписал этот ответ в графу «обычное дело». А шибановский резво-резкий стиль вождения узнал ещё в момент, когда темная машина стремительно выехала из-за поворота. *** Как-то в тот же день он оказался вместе с ними в столовой. Заметаморфозило его знатно, конечно: начиная от поездки на заднем сидении в машине Миши и заканчивая обморожением всех частей тела под ледяным ветром во время пути от дверей до дверей. Он пытался сделать вид что ничего необычного не происходило, несмотря на то, что эта трапеза уже являлась экстраординарной сама по себе. Удивляться было чему, ведь ранее он никогда не оказывался с этими людьми в подобной неформальной обстановке. И о некоторых подводных камнях не был предупреждён. Всё началось ещё возле стэнда с едой — хотя, возможно, если бы Игнатьев внимательно слушал переговоры друзей в салоне автомобиля, для него всё началось бы немного раньше. — Юр, — тихо-тихо подозвал следователя Шибанов, говоря сквозь сжатые зубы, — может, всё-таки по шавухе? Примерно так в представлении Лёши маленькие дети выпрашивали у своих мам чипсы в магазине. — Тебе не надоело одной только ей питаться? — в тон ему ответил Юра. — Она у тебя скоро вместо крови по венам пойдёт… На зародившийся на чужих устах простест Брагин сказал как отрезал: — Это не обсуждается, Миш. Лучше на вон — картошки побольше возьми. Примерно с таким выражением лица — опять же, по представлению Игнатьева — эти мамы им и отказывали. Сначала они сидели правильным треугольником, по трём сторонам от небольшого стола, на котором с внушительным сомнением умещались подносы, но чем больше времени проходило, тем ближе друг к другу оказывались Шибанов и Брагин. Причем зависимость тут была самая прямо пропорциональная — по истечении первых пятнадцати минут, те почти соприкасались плечами, теперь уже напару расположившись напротив Игнатьева. Сам он не рисковал бросаться предположениями, но, кажется, они говорили… об отпуске? Причем по обилию слова «мы» — отпуске ещё и совместном. — Как будто мы на море никогда не были… — Так мы и не были. Я один раз пытался побывать, но там ты сам помнишь, как меня обратно дернули. — Ну я и говорю: чего тебе так это море далось? Лучше по старинке — природа, шашлычок… водочка. Рай на земле, ну Юр! — У тебя это «по старинке» с Комаровым раз в две недели. Не устал ещё? — Мы же его брать с собой не будем, в конце-то концов. Но Женька-то что тебе сделал? Хоть местную еду оценил бы даже полумертвый аппетит, сейчас каждый кусок застревал в горле — потому что, черт возьми, было сложно игнорировать то, что открывалось. Игнатьев вмиг почувствовал себя великим слепым, который столько времени упускал из виду нечто до такой степени… важное. Об этом стоило хорошенько подумать. — Я отойду, — предупредил он, не спрашивая. Миша и Юра переглянулись, и оба — замолчали перед тем, как для приличия сказать почти синхронно: — Да, иди, конечно. Но этого Лёша уже не расслышал, сбитый с ног собственными громкими мыслями. Что же за день сегодня был такой. А эти двое… Немудрено — вечно же вокруг друг друга вились. Как он раньше не замечал? Да вились и вились, Игнатьева это вообще не должно было ни за какое место трогать — ни за сердце, ни за душу… Он вон вокруг Андрея тоже иногда такие пируэты выписывал и всё равно не был ему ни другом, ни, упаси господь, любовником. — Напомни ещё раз, мы зачем его за компанию прихватили? — указал Миша подбородком в сторону исчезнувшего Лёши. — Мне б и одного следователя за столом хватило. Брагин только всплеснул руками, не зная, что и ответить. — Ладно, бог с ним, — отпустил эту тему Миша, возвращаясь к обсуждению предыдущей. — А сама Вера с детьми, куда хотят? Может, вы вместе с ними всё это обсудите? Иначе складывается ощущение, что это вы на отпуске ко мне присосались, а не я к вам.