Инерция поломки

Этот разговор происходит на крыльце, за мгновение до того, как Ной сядет в машину. Снег медленно ложится на плечи, а в доме за их спинами Клэр помогает Питеру прийти в себя. Габриэль вышел вслед за Ноем, придерживаясь за дверной косяк. Ожоги на его руках еще дымились, но голос был пугающе ровным. — Ной, — позвал он. Беннет обернулся, уже держась за ручку двери внедорожника. В свете фар его очки блеснули холодным серебром. — Четыре года назад, — начал Габриэль, глядя куда-то сквозь лес, — я пришел к Анжеле Петрелли. Я был на грани. Я кричал на нее в её собственном кабинете, я хотел её убить, но больше всего я хотел, чтобы она опровергла мою теорию. Я просил её сказать, что не все люди такие, как мы. Что в мире есть добро, которое не является инструментом или частью чьего-то чертежа. Ной молчал, его лицо превратилось в непроницаемую маску. — Ирония в том, — Габриэль наконец посмотрел Ною прямо в глаза, — что я искал святости у монстров. Ты ведь тоже монстр, Ной. Обаятельный человек в очках, который прячет зачистки за «благими намерениями». И Анжела со своими пешками, и Артур, и даже мои родители… Мы все сделаны из одного и того же темного теста. Мы — поколение разрушителей, которые оправдывали свою жестокость «необходимостью». Габриэль сделал шаг вперед, в круг света от фар. — Но посмотри на них. Посмотри на Питера, который вытирает кровь в больнице и отказывается от магии, чтобы просто подержать старика за руку. Посмотри на Клэр, которая ненавидит меня каждой клеткой своего тела, но не убивает, потому что её совесть выше её боли. Она изучает право не для того, чтобы судить, а для того, чтобы понять, как не быть тобой. Ной заметно напрягся. Желваки на его челюсти заходили ходуном. — Ваши дети лучше вас, Ной. В этом и заключается величайшая ирония Автора. Мы — навоз, на котором выросло что-то чистое. И всё, что мы можем сделать сейчас — ты со своими пулями и я со своими часами — это не мешать им. Ты пришел сюда «спасать» их, но на самом деле ты просто хотел снова почувствовать себя нужным. Тебе страшно, что мир героев может обойтись без твоего контроля. Ной Беннет медленно убрал руку с дверцы машины. Он подошел к Габриэлю так близко, что тот почувствовал запах пороха и морозного воздуха. — Ты думаешь, ты меня раскусил? — голос Ноя был тихим, вибрирующим от подавленного гнева. — Ты, который вскрывал головы ради забавы, будешь читать мне нотации о морали? — Нет, — Габриэль почти улыбнулся. — Я не читаю нотации. Я констатирую факт. Я знаю тебя, потому что я — это ты, доведенный до абсолюта. Но я нашел в себе силы признать, что я — тупиковая ветвь эволюции. А ты всё еще цепляешься за свои очки и свои секреты. Ной долго смотрел на него. В этом взгляде была смесь ненависти, узнавания и чего-то похожего на глубокое, похороненное на дне души отчаяние. Он понимал, что Габриэль прав: Клэр в этом доме стала более цельной, более взрослой и более независимой, чем когда-либо под его опекой. — Пять лет, Габриэль, — наконец произнес Ной, и его голос на мгновение дрогнул. — У вас есть пять лет. Если через пять лет ты хоть на дюйм отойдешь от этого верстака или если я увижу в глазах Клэр хотя бы тень того страха, который был в Огайо… я не буду использовать алгоритмы. Я просто сожгу этот лес вместе с тобой. — Я сам поднесу спичку, Ной, — ответил Габриэль. — Поверь мне. Беннет сел в машину и захлопнул дверь. Мощный двигатель взревел, и внедорожник скрылся в метели, оставив Габриэля одного на крыльце. Он стоял и слушал, как тишина снова смыкается над домом. Теперь он знал точно: он не просто чинит часы. Он охраняет мир, в котором дети наконец-то переросли своих родителей.