Инерция поломки

Глава: Кванты и слезы Тиканье метронома в тишине гостиной стало напоминать Клэр удары пульса. Она пыталась читать, но буквы расплывались. В мастерской Габриэль разговаривал с Питером. Его голос, ставший за последние месяцы глубоким и спокойным, просачивался сквозь щель в двери. — Это кажется парадоксом, — говорил Габриэль. — Если Бог — Автор, и он знает финал, то мы — лишь персонажи, чьи реплики прописаны заранее. Детерминизм. Каждая шестеренка в этих часах не может не вращаться, если на нее давит соседняя. Но знаешь, что я понял, пока чинил часы Хиро? Питер что-то негромко ответил, и Габриэль продолжил: — Свобода воли существует внутри этого детерминизма. Как в квантовой физике: мы знаем траекторию частицы, но не можем предсказать её состояние в конкретный миг, пока не посмотрим на неё. Автор знает финал книги, но Он дал нам свободу выбирать, с какой интонацией мы произнесем свои строки. Я был рожден с этим голодом, с этой тягой к пониманию систем — это мой чертеж, мой детерминизм. Но то, что я выбрал стать убийцей, а теперь выбираю быть здесь — это мой личный зазор между шестеренками. Свобода воли — это не отсутствие правил, это наш способ интерпретировать Божественный замысел. Абсурдно, да. Но в этом зазоре и живет душа. В этот момент в гостиной раздался грохот. Клэр вскочила, опрокинув стул. Её книга отлетела в сторону. Она тяжело дышала, глядя на свои руки, которые мелко дрожали. — Заткнитесь! — закричала она, и этот крик, надтреснутый и дикий, заставил мужчин замолчать. Питер и Габриэль вышли из мастерской. Они замерли, глядя на Клэр. Она выглядела так, будто её ударило током. — Хватит! — она схватила со стола тяжелую вазу и с силой швырнула её в стену. Керамика разлетелась в пыль. — Хватит этих разговоров о Боге, о воле, о «зазорах»! Вы слышите себя? Вы двое сидите и рассуждаете о квантовой механике искупления, пока я... пока я гнию заживо в этой тишине! — Клэр, — Питер сделал шаг к ней, выставив руки вперед. — Спокойно... — Не подходи ко мне! — она отшатнулась, её глаза наполнились слезами, которые она не могла сдержать. — Ты, Питер, ты такой святой, что у тебя нимб скоро потолок прожжет. А ты, — она ткнула пальцем в Габриэля, — ты так уютно устроился в своей вине, чинишь метрономы и ждешь одобрения от Автора. А я? Кто я в этой вашей истории? У неё случился настоящий срыв. Годы подавленного гнева, смерти, воскрешения и последние месяцы в этом «чистилище» вырвались наружу. — Я — девочка, которой вскрыли череп! Я — деталь, которую ты вынул и выбросил! И теперь я должна сидеть и слушать, как мой убийца философствует о Боге? О свободе воли? Где была моя свобода воли в тот день в Огайо, Габриэль?! Где был твой Автор, когда ты держал пилу над моей головой?! Она упала на колени, закрыв лицо руками. Её плечи сотрясались от рыданий. Это был не просто гнев, это было истощение. Она поняла, что, пытаясь спасти Габриэля, она заперла себя в комнате со своим самым страшным кошмаром и сделала его своим бытом. Она больше не могла быть «зеркалом» и «надзирателем». Она снова стала семнадцатилетней девочкой, которой очень больно. Габриэль стоял неподвижно. Его лицо было бледным. Он не пытался оправдываться. Он смотрел на неё с такой невыносимой печалью, что это было хуже любых слов. — Клэр, — тихо произнес он. — В моем «зазоре»... в моей свободе воли... нет места для оправдания того, что я сделал с тобой. Автор не писал ту сцену. Её написал я. Сам. И то, что ты сейчас плачешь — это тоже я. Клэр подняла голову, её лицо было красным и мокрым. — Я ненавижу вас, — прошептала она, обращаясь к обоим. — Я ненавижу этот дом. Я ненавижу то, что я не могу просто уйти, потому что я часть этого проклятого механизма. Она посмотрела на Габриэля. — Твой Бог... если он есть... он очень жестокий шутник, раз заставил нас чинить друг друга. Питер медленно опустился рядом с ней на пол и просто обнял её. Клэр сначала сопротивлялась, била его по плечам, но потом обмякла, вцепившись в его куртку, и зарыдала в голос — громко, страшно, выплакивая весь тот Вермонт, всю ту кровь и всю ту «человечность», которая оказалась слишком тяжелой ношей для одной бессмертной девушки. Габриэль медленно вернулся в мастерскую и закрыл дверь. Он сел за верстак, но не взял инструменты. Он сидел в темноте и слушал её плач, понимая, что это — единственный настоящий звук во всей его «детерминированной» вселенной. И этот звук был его единственным истинным судьей.