Инерция поломки

Прошло три месяца Список закончился. Последнее имя было вычеркнуто в маленьком городке в Орегоне. Они вернулись в Вермонт. Но это были уже другие люди. Питер стал молчаливым и жестким; его идеализм превратился в гранитную уверенность человека, видевшего край бездны. Клэр похудела, её взгляд стал прозрачным и колючим. А Габриэль... Габриэль перестал быть Сайларом. В нем не осталось ни капли той вальяжной уверенности, той пугающей грации хищника. Он стал просто Габриэлем Греем — сутулым мужчиной с седыми прядями в волосах, который часами мог сидеть за верстаком, не издавая ни звука. Однажды вечером Клэр вошла в его мастерскую. В доме пахло хвоей и старым маслом. Габриэль чинил крошечный музыкальный механизм — шкатулку, которую Питер купил на каком-то развале. — Это были последние, — сказала Клэр, присаживаясь на табурет. — Больше имен нет. Габриэль не поднял головы. Он ювелирно вставлял крошечный штифт в валик шкатулки. — Есть еще одно, — тихо сказал он. — Но у него нет родственников. Клэр поняла, о ком он. О Хиро? Об Исааке Мендесе? О тех, у кого не осталось никого, кроме истории. — Ты выжил, — констатировала она. — Твое сердце не остановилось. Мы проехали всю страну, Габриэль. Ты выдержал сорок семь проклятий и одно прощение. И что теперь? Габриэль отложил инструмент. Он посмотрел на свои руки — на них больше не было крови, но он видел её под кожей, в каждой поре. — Теперь начинается самое трудное, — ответил он. — Теперь мне нужно научиться жить в мире, где я знаю имена всех своих жертв, и где я больше не могу спрятаться за Сайлара. Мне нужно быть часовщиком в доме, где время всегда напоминает о смерти. Он завел механизм шкатулки. Раздалась тонкая, хрупкая мелодия. — Знаешь, — он впервые за долгое время посмотрел на неё и слабо улыбнулся. — Те старики в Индиане... они были не правы. Они меня не простили. Они просто передали мне эстафету боли. И теперь я несу её за них. Клэр кивнула. Она поняла, что их эксперимент удался. Они не создали героя. Они не вылечили злодея. Они просто вернули миру человека, который слишком хорошо осознавал свою вину, чтобы когда-либо снова стать счастливым. И в этом странном, изломанном мире Вермонта это было самой большой победой, на которую они могли рассчитывать. — Пойдем ужинать, Габриэль, — сказала Клэр. — Питер испек хлеб. Габриэль встал, вытер руки ветошью и последовал за ней, оставляя шкатулку доигрывать свою печальную мелодию в пустой комнате.