Инерция поломки

Прошло несколько недель. В доме в Вермонте установился странный, почти монастырский ритм. Габриэль перебрал все часы, которые нашел — от старого дедушкиного механизма в холле до маленьких ручных часиков, завалявшихся в комоде. Клэр же почти всё время проводила в библиотеке, зарывшись в книги, словно пытаясь найти в чужих текстах ответы на то, что происходило в её собственной жизни. Они почти не говорили. Но однажды вечером, когда метель за окном стерла границы мира, Клэр зашла на кухню за чаем. Габриэль сидел у окна, глядя на свое отражение в темном стекле. — Я вижу их лица, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его был сухим, как пергамент. — Каждую ночь. Они не кричат, просто смотрят. Он медленно повернулся к ней. В тусклом свете лампы он выглядел изможденным. — Иногда мне хочется поехать к их родственникам. Найти каждую мать, каждую дочь... встать на колени и рассказать им всё. Просить прощения. Хотя я знаю, что за такое не прощают. Это было бы актом милосердия к ним, но для меня это стало бы смертной казнью. Я перепутал «особенность» с падением, Клэр. Когда я решил, что имею право определять, кому дышать, а кому нет, я думал, что возношусь. А я просто падал. Он горько усмехнулся, глядя на свои ладони. — Габриэль Грей не был «никем». Он был просто человеком. И этого... этого было бы достаточно. Моя мать... она ждала от меня чего-то великого. Она смотрела на меня и видела не сына, а нереализованное пророчество. И я злился на неё за это. Но когда я убил её... — он запнулся, и в его глазах промелькнул настоящий, невыносимый ужас. — Она этого не заслуживала. Никто из них не заслуживал. Габриэль перевел взгляд на Клэр. В его глазах была мольба, но не о спасении, а о понимании тяжести его ноши. — Вся эта ваша с Питером доброта... Клэр, я ведь чувствую её. Даже сквозь твои жесткие слова, сквозь твои диалоги, которые бьют наотмашь — за ними стоит желание вытащить меня. И это самая страшная пытка. Я достоин смертной казни. Я заслужил её тысячи раз. Лучше бы Паркман действительно отнял у меня всё, превратил бы в овощ... Потому что я никогда, понимаешь, никогда не смогу простить себя. Клэр замерла. Она ждала от него чего угодно: сарказма, усталости, даже новой вспышки ярости. Но не этого абсолютного, ледяного раскаяния, которое не ищет выхода. Она долго молчала, обдумывая услышанное, и её шок медленно перерастал в нечто иное — в холодную, трезвую ясность. — Знаешь, — тихо сказала она, присаживаясь напротив, — обычно говорят, что нужно простить себя, чтобы жить дальше. Психологи пишут об этом тома. Мол, отпусти вину, иначе она тебя сожрет. Но в твоем случае... да и, наверное, в любом настоящем случае, они не правы. Она подалась вперед, и её голос стал жестким, как металл его инструментов. — Всё наоборот, Габриэль. Ты не должен себя прощать. Никогда. Ты должен помнить каждое лицо, каждый крик. Если, думая о них, ты хочешь умереть на месте — пусть. Если ты думаешь, что твое сердце остановится на пороге их родственников, когда ты придешь просить прощения, которого не достоин... пусть оно остановится. Габриэль смотрел на неё, не мигая. — Эта невыносимая вина — единственный замок на клетке, — продолжала Клэр. — Это то, что сдержит тебя от возвращения к старым привычкам лучше любых стен и любых надзирателей. Психологи ошибаются: покой тебе противопоказан. Твоё спасение — в этой боли. Пока тебе бошно от самого себя, ты — Габриэль Грей. Как только ты простишь себя и «примешь свое прошлое», Сайлар вернется. Поэтому живи с этим. Неси это. Это твоя единственная связь с человечностью. Габриэль долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул. Впервые за всё время это не был кивок согласия с силой — это был кивок признания истины. — Значит, мы будем жить в этом аду дальше, — произнес он. — Да, — ответила Клэр. — Но, по крайней мере, теперь мы не врем друг другу о том, где находимся.