Инерция поломки

На следующее утро Вермонт накрыло плотным, молочно-белым туманом. Мир за окном исчез, оставив только дом, плывущий в пустоте, и тихий, ритмичный скрежет инструментов на кухне. Габриэль работал. Он разложил на столе внутренности старых часов — крошечные латунные шестеренки, пружины и винты, которые в его руках казались живыми. Питер ушел в дровяник, и в доме воцарилась та странная тишина, в которой каждый звук обретал вес. Клэр вошла на кухню бесшумно. Она долго стояла в дверях, наблюдая за его пальцами. В них не было дрожи. Это были пальцы мастера, а не убийцы, и эта метаморфоза заставила её сердце сжаться. — Знаешь, — заговорила она, заставив его замереть с пинцетом в руке, — я сегодня проснулась и вспомнила еще один сюжет. Литературный. Наверное, самый избитый из всех. Габриэль не обернулся, но чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. — Джекил и Хайд, — произнесла Клэр, подходя ближе и садясь на край стола, подальше от разобранного механизма. — Я подумала, что всё наше мучение, все эти годы поисков смысла можно было бы свести к простому диагнозу. Шизофрения. Раздвоение личности. Добрый доктор Грей и его темный пассажир Сайлар. Габриэль медленно отложил пинцет и посмотрел на неё. В его глазах промелькнула тень интереса, смешанная с усталостью. — Это было бы очень удобно для врачей, — тихо отозвался он. — И для судов. Один не отвечает за поступки другого. Лекарства, терапия, изоляция одного внутри другого. — Именно, — кивнула Клэр. — Это объяснение лежит на поверхности. Оно бы всё упростило. Ты бы мог сказать: «Это был не я, это был Хайд», а мы с Питером могли бы просто лечить тебя, как больного. Но... — она замолчала, разглядывая одну из латунных деталей. — Мне кажется, что это было бы слишком просто. Слишком дешево для того, через что мы прошли. Габриэль криво усмехнулся. — Ты не хочешь давать мне такой легкий выход? — Нет, — твердо ответила Клэр. — Потому что Джекил и Хайд — это история о двух разных людях в одном теле. А в тебе... в тебе нет двух людей, Габриэль. В тебе всегда был только один. Тот, кто хотел быть особенным, и тот, кто не знал другой цены за это, кроме крови. Сайлар не был твоим «другим я». Он был твоим инструментом. Твоим оправданием. Твоим способом сбежать от того маленького человека, который боялся остаться незамеченным. Она подалась вперед, и в её взгляде не было ни ненависти, ни жалости — только хирургическая точность. — Если мы назовем это безумием, мы обесценим твой выбор. И твой выбор убивать, и твой выбор спасать. Джекил не виноват в том, что делает Хайд. Но ты... ты виноват во всем. И именно поэтому ты сейчас здесь, чинишь эти часы. Если бы ты был просто шизофреником, эти шестеренки не имели бы смысла. Ты бы не пытался собрать себя заново, потому что собирать было бы некого. Габриэль взял в руки главную пружину. Он смотрел на неё так, будто видел в металле собственное отражение. — Ты права, — сказал он наконец. — Хайд — это сказка. В моем аду не было Хайда. Там был только я. Пять лет наедине с каждым вскрытым черепом, с каждым криком. И я не мог сказать «это сделал кто-то другой». Питер не позволил бы мне этой лжи. Он заставлял меня смотреть на мои руки каждый день, пока я не начал видеть на них не кровь, а просто... руки, которые могут что-то создать. Клэр смотрела, как он осторожно вставляет пружину на место. — Значит, никакой медицины, — заключила она. — Только этика. И это куда страшнее любого диагноза. — Намного страшнее, — согласился он. — Больного можно вылечить. Виновного можно только простить. Или не прощать.