Инерция поломки

Дом в Вермонте оказался старым охотничьим домиком, затерянным среди сосен. Дерево здесь пропиталось сыростью и запахом хвои. Когда они вошли, Питер сразу принялся разводить камин — огонь был единственным, что могло разогнать этот застоявшийся холод. Клэр ушла в одну из верхних комнат, не сказав ни слова. Ей нужно было смыть с себя Вашингтон, этот грим и взгляды сотен камер. Питер и Габриэль остались внизу. Свет камина плясал на стенах, выхватывая из темноты их профили. — Она тебя боится, — тихо сказал Питер, глядя на пламя. — И я не могу её винить. — Страх — это естественная реакция на хищника, Питер. Даже если хищник решил стать вегетарианцем, — Габриэль присел на край старого кресла. — Ты вытащил меня из той стены, но ты не стер моё прошлое из её памяти. Для неё я всегда буду человеком со скальпелем. Питер повернулся к нему. — Ты ведь понимаешь, почему я не стал таким, как Артур? Почему я не сломался под весом нашей семьи? Габриэль кивнул, его взгляд стал жестче. — Да. Мы говорили об этом. Ты считаешь, что это твоя внутренняя сила. Твой свет. — Нет, — Питер покачал заголовком. — Это не сила. Это выбор, который я делал каждую секунду. Моя мать видела сны, которые превращали людей в пешки. Мой отец видел способности, которые превращали людей в батарейки. Я видел только людей. Габриэль... — Питер подошел ближе. — Ты всегда завидовал мне, потому что думал, что мне это дается легко. Что я родился «хорошим». Но это была борьба. Каждый день. И то, что ты сейчас чувствуешь эту вину — это твоя первая настоящая победа. Габриэль промолчал. Он опустил голову, и в полумраке комнаты его фигура казалась надломленной. Он вспомнил, как Питер в той ментальной тюрьме не давал ему сдаться, когда стены Нью-Йорка начинали давить своей пустотой. Питер был его якорем. Но теперь, в реальном мире, где была Клэр, где были воспоминания о крови и криках, этот якорь казался слишком тяжелым.