Заговор чувств

Я выхожу из машины. Смотрю на Юнджуна — он даже не удосужился глянуть в мою сторону. Просто уезжает. Молча. Как будто ничего не произошло. Как будто он уже знал. И даже этого не удивился. Во дворе пусто. Мёртвая тишина. Каждый шаг по каменной дорожке звучит глухо, как удары сердца. Я подхожу к дому. Открываю калитку. Поднимаюсь по лестнице. Каждая ступенька — как поход в ад. Я чувствую это нутром. Чувствую всем телом. Словно по спине кто-то гонит холодный ветер. Словно вот-вот земля под ногами треснет. Я вставляю ключ в замок. Открываю дверь. Тишина. Делаю шаг внутрь. Сумка соскальзывает с плеча. И вдруг, из гостиной — грубый, тяжелый, наполненный гневом голос: — Айлина! Я замираю. Грудь сжимается. Он дома. Он уже знает. Медленно подхожу к двери в гостиную. Он выходит мне навстречу. Резкий поворот. Рука. Щелчок. По щеке — горячо, больно, звонко. Я ничего не говорю. Я просто стою. — Ты видела новости, а?! — рявкает отец. — Какой позор! С Хван Хенджином?! Как ты только додумалась?! Он подходит ближе. Я чувствую, как от него исходит злость. Не просто гнев — бешенство. — Позор семьи! — шипит он. — Я уже написал людям, чтобы удалили эти фотографии! Они делают всё, что могут. Знаешь, сколько я за это заплатил?! Он смотрит на меня, будто я не его дочь, а чужой, отвратительный человек. — У тебя есть жених! — кричит он. — А ты крутила роман с этим смазливым парнем! Он начинает шагать по комнате. Орать громче, всё громче. — Что это?! Ты пила?! Уходила на вечеринки, когда нас не было?! Чего ты молчишь?! — кричит он, и тут же толкает меня. Я отшатываюсь назад, едва удерживаюсь на ногах. — Я доверился тебе! Оставил тебя одну дома! Доверился Хенджину! А вы что творили?! Позор! Как людям смотреть в глаза! Он приближается ко мне. Дыхание обжигает кожу. В глазах — ничего, кроме ярости. — Вставай к стене. Я вся дрожу. Слёзы бегут по щекам. Но я всё-таки говорю: — Отец… То, что пишут в статьях — это ложь! Да, я была на вечеринке, но я не пила! И ничего плохого не делала! Это была просто вода! Меня обманули… Он вскидывает руку: — А другие фото как ты объяснишь?! Это что?! Ты держишь его за руку, обнимаешься! — ещё один удар. Я вжимаюсь в себя. Я знаю, что будет дальше. Он снова говорит: — К стене. И я подхожу. Я знаю этот порядок. Я знаю, чем это заканчивается. Но сейчас — всё иначе. Потому что я чувствую, что больше так не могу.                                

***

Я почти лежу на полу. Тело будто онемело — но от боли горит каждая часть. Ладонь сжата на животе — в том месте, куда он ударил сильнее всего. Нос забит — кровь струится, солоноватая, теплая. Губы вспухли. Волосы растрёпаны, свисают на лицо, прилипли от слёз и крови. Сумка валяется в углу комнаты, будто её тоже выкинули. Я дрожу. Руки не слушаются. Ноги подламываются. Спина горит — будто меня жгли. Он стоит надо мной, словно я не его дочь, а мусор, брошенный посреди комнаты. В руках всё ещё ремень. На лице — никакого сожаления. Только презрение. — Ты наказана, — хрипло говорит он, и голос звучит, как приговор. — Отныне ты под строгим контролем. Тебя будет отвозить и забирать водитель. В университете за тобой будут следить. После учёбы сразу домой. Мои люди проследят, чтобы ты не виделась и не общалась с Хваном. Ты поняла меня? Я с трудом поднимаю глаза. Сквозь слёзы, сквозь ссадины, сквозь боль. Губы едва шевелятся. Хриплый, еле слышный голос: — Да… отец… я поняла. Он кидает на меня последний взгляд — грязный, будто я запачкала его мир. Разворачивается. Уходит, и его шаги ещё долго отдаются в моём сознании. Я остаюсь на полу. Плакать — всё, что могу. Позволяю себе слабо стонать, закрывая рот рукой, чтобы не было слышно за дверью. Но я не могу остаться здесь. Нельзя. Я с трудом поднимаюсь. Хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Шатаясь, дотягиваюсь до сумки. И медленно иду наверх. К себе. В комнату. Заперев дверь, бросаю сумку куда-то в сторону. Подхожу к зеркалу. И вижу — её. Себя. Разбитую, с кровью на губах и носу, с пятнами на одежде, с дрожащими руками и красными глазами. Это я? Я опускаюсь на пол. Скользя по двери. Обхватываю себя руками. И впервые за долгое время — горько, до рыданий, до судорог — плачу. Так, как не плакала никогда. Так, как плачет человек, у которого забрали всё. Я плачу. Громко. С надрывом. Как будто из меня вырывают что-то живое. Кровь на одежде засыхает. Лицо пульсирует, как будто его обожгли. Тело ноет. Не просто болит — ноет, будто я внутри огромной раны. Мне больно. Очень. И физически, и морально. Я не знаю, как выдержала. Он бил меня долго. Пятнадцать минут? Тридцать? Возможно, и больше. Я не могла считать. Я просто… терпела. Закрывала глаза. Сжимала зубы. Кричала внутри. Это была самая болезненная ночь в моей жизни. Я думала, что знаю, что такое страх, но это было другое. Это было унижение. Это была пустота. Я не хочу никого видеть. Никого. Единственное, о чём думаю — чтобы Хенджин был в безопасности. Только бы он не оказался рядом, только бы не попал под гнев моего отца. Он не виноват. Нет. Но я не могу видеть даже его. Мне плохо. Очень. Я хочу побыть одна. Просто одна. Я медленно встаю. Каждое движение — как будто на меня накинули цепи. Ноги дрожат, тело горит, всё ноет. Я захожу в ванную, смотрю в зеркало. Молча. Одежда висит на мне, как тряпка. Я стягиваю её с себя — и замираю. Красные следы на теле. Ссадины на плечах. Кожа на боках — с фиолетово-синими пятнами. Я поворачиваюсь через боль, медленно, чтобы взглянуть на спину. И тут сердце замирает. Синяки. Тёмные, расплывчатые, жуткие. Следы от ремня — длинные, красные, порой с лопнувшей кожей. Местами — кровь. Кожа будто обожжена. Я хочу закричать, но из горла не выходит ни звука. Слёзы сами льются из глаз. Я просто смотрю на себя — и не узнаю. Это моё тело? Это я? Я включаю душ. Стою под водой долго. Очень долго. Вода щиплет, жжёт, обжигает каждую рану. Но я не отхожу. Пусть будет больно. Пусть. Я просто хочу смыть с себя всё. Хотя бы внешне. Через час выхожу. Заворачиваюсь в полотенце. Переодеваюсь в мягкую серую футболку и свободные чёрные штаны. Сажусь за туалетный столик. Открываю мазь, ту самую, что мать раньше давала при ожогах. Наношу на губу, потом осторожно — на ссадины на щеке, на висок. Пальцы дрожат, но я делаю всё аккуратно. Просто чтобы почувствовать хоть немного облегчения. Потом медленно перехожу к кровати. Ложусь. Слёзы всё ещё идут. Но уже не так бурно. Я плачу тише. Беззвучно. Лицо уткнуто в подушку, руки обнимают себя. Как будто пытаюсь сама себя согреть. Успокоить. Я не знаю, что будет дальше. Но сейчас — мне просто хочется исчезнуть. Я всё ещё лежу, закутавшись в одеяло, словно это может защитить меня от реальности. Тишина. Только шорох ветра за окном и моё тяжёлое дыхание. Глаза опухли от слёз, всё лицо горит. И вдруг дверь мягко приоткрывается. Я не поворачиваю головы. Даже не шевелюсь. Пусть думает, что я сплю. Что меня нет. — Айлина, — голос матери звучит спокойно, почти без эмоций, но с какой-то холодной твердостью, — Ты меня слышишь? Я всё ещё не смотрю на неё. Просто лежу. — Я… огорчена тобой, — продолжает она, медленно заходя в комнату. — Очень. Ты поступила… плохо. Ты подвела нас. Это стыд. Это позор. И ты сама виновата на этот раз. Я медленно моргаю. Никаких слов в ответ. Она всегда говорила красиво. Спокойно. Как будто не имеет ко мне никакого отношения. Как будто я не её дочь. А просто… ошибка. — Мажь кремами, которые я тебе давала, — добавляет она чуть тише. — Мы с отцом уезжаем на важный вечер. Ты меня слышишь? Мой голос слабый, почти неразличимый: — Да. Её каблуки стучат по полу — она уходит, не сказав больше ни слова. Дверь закрывается. И я остаюсь одна. Как всегда.                                

***

Я лечу по ночной трассе на всей скорости. 170, 180… чёрт, ещё немного. Ещё пятнадцать минут, и я буду возле её дома. Сердце колотится. Руки сжаты на руле. Когда отец показал мне новости прямо на совещании… я ожидал крика, угроз, злости. Но он лишь усмехнулся и произнёс с каким-то мерзким удовлетворением: — Молодец, сынок. Ты заставил влюбиться в себя Айли, как я и просил. Теперь Ким Дживон — в яме. Его опозорили. Ему стыдно. Он теряет лицо. Мне стало тошно. Я выдавил из себя что-то невнятное, отговорку, и вылетел с этого собрания. Вернулся в город. Чёрт, не нужно было уезжать. Я должен был быть рядом. Если подумать… Айли уже дома, и зная её отца… он мог… Нет. Нет. Нет. Я резко торможу в переулке, паркуюсь подальше от особняка. Быстро выхожу, бегу к забору. Сердце стучит где-то в горле. Перелезаю через ограду, по знакомому пути пробираюсь к её балкону. Вижу её. Лежит на кровати, почти не двигается. Я стучу. Один раз. Второй. Снова. — Айли… Айли, открой. Это я. Она не двигается. У меня всё внутри сжимается. — Айли! Наконец она поднимается. Медленно. Волосы растрёпанные и мокрые. Голова опущена. Подходит к балконной двери и открывает. Я врываюсь внутрь. — Всё хорошо? Я видел новости… Айли, с тобой всё в порядке? Она молчит. Смотрит куда-то в сторону, руки дрожат. И тут она поднимает взгляд. У меня перехватывает дыхание. Лицо в ссадинах. Губа разбита. Глаза… стеклянные, будто пустые. — Айли… — прошептал я, делая шаг вперёд. Она вдруг начинает плакать. Беззвучно. Я тут же обнимаю её, прижимаю к себе, защищаю от всего мира, от всего ада. Но она стоит, словно безжизненная. Потом убирает мои руки. — Хенджин, уйди, пожалуйста… — Что?.. — я не верю. — Айли… — Уходи. Прошу. Пожалуйста… — её голос дрожит, и в нём боль, которую я не могу вынести. — Нет, — я качаю головой. — Нет. Я никуда не уйду. Не после того, как вижу тебя в таком состоянии. Айли, не отталкивай меня. Я люблю тебя. Я рядом. Я буду рядом, слышишь? Она поворачивается от меня, слабо идёт в сторону и опускается на пол. И начинает плакать. Сильно. Горько. Без сдерживания. Я чувствую, как будто меня порвали на куски. Смотреть, как она плачет… Слышать это… Это — самое болезненное, что я когда-либо переживал. Я осторожно опустился перед ней на колени, пытаясь разглядеть её состояние. Её глаза всё ещё были мокрыми, она с трудом держалась на ногах, плечи дрожали, губа треснула, щеки в ссадинах. Я сжал зубы, чтобы не сорваться — злость на себя душила сильнее, чем я мог вынести. — Айли… — прошептал я, почти не веря, что всё это реально. — Дай мне посмотреть… пожалуйста. Она ничего не ответила, только стояла, уставившись в пол. Я осторожно потянулся к её рукаву, приподнял, проверяя, не осталось ли там синяков. Кожа была чистой, но я знал — это не всё. Я чувствовал это. Она стояла слишком напряжённо. Слишком тихо. — Мне нужно знать, — голос сорвался, — если ты ранена… если тебе больно… — Хенджин, — её голос дрожал. — Не надо. — Айли… — я посмотрел ей в  глаза. — Я не прошу тебя ради любопытства. Я с ума схожу. Мне больно просто смотреть на тебя. Я должен знать, как ты. Я должен… Она начала мотать головой, будто умоляя остановиться. Слёзы потекли вновь, она отступила назад, схватилась за край кровати. Я видел: ей трудно стоять. Каждый шаг отдавался болью. Сердце моё билось в панике. — Айли, — прошептал я, подойдя ближе. — Ты не обязана… но если я не узнаю, насколько сильно он… — я не смог договорить. — Я просто… не вынесу. И вдруг она села. Медленно. Осторожно, будто боясь собственного тела. Заплакала, прижав руки к лицу. Но это были не просто слёзы — это был крик души. Сломленный, отчаянный, такой громкий, будто в комнате одновременно раздались тысячи голосов боли. Она рыдала навзрыд, захлёбываясь, пока всё её тело дрожало. А у меня потемнело перед глазами. Этот звук… этот хриплый, рваный плач… Он пронзал меня насквозь. Я хотел закричать сам, хотел разбить что-то, убежать назад во времени, защитить её, спасти… Но я просто сел рядом и осторожно обнял её. Она не оттолкнула. Я притянул её ближе, прижал к себе, как только мог. Обнял крепко, но бережно. Целовал её в макушку, гладил по спине, даже если знал, что это приносит ей дискомфорт. Я должен был быть рядом. Я должен был хоть чем-то облегчить её боль. — Прости… — шептал я снова и снова. — Прости, Айли. Я не должен был уезжать. Я не должен был тебя оставлять одну. Прости. Она всё ещё плакала. Не могла остановиться. А я не мог её отпустить. Я не прощу себе это. Никогда.