Синдром наваждения

Сексуальным отклонением можно считать только полное отсутствие секса, всё остальное – дело вкуса.

Зигмунд Фрейд

      Антон хлопнул дверью автомобиля и быстрым шагом направился к спальному корпусу, уже на полпути закуривая, а подходя к курилке скуривая половину сигареты, дергая ногой и попадая пеплом на помятые брюки. От него несет шампанским, которое наливали в самолёте, вчерашним перегаром, который не смогла перебить чистка зубов и мятная жвачка, парфюмом, которым он наспех побрызгался перед вылетом и хвоей от освежителя в такси. Он пытался на ходу прикинуть расписание Димы, выглянул из-за угла в сторону учебного корпуса, в высоких окнах которого мелькали узнаваемые силуэты учащихся, но позовский кабинет отсюда видно не было. На уроки он сегодня точно не пойдёт : сейчас едва ли полдень, и даже несмотря на то, что он удивительно неплохо выспался и чувствует себя неестественно бодрым, после двух дней празднования свадьбы и практически полного отсутствия в них здравого смысла, хотелось немного передохнуть. Льва он видел на второй день лишь мельком, в момент отъезда : тот сидел в беседке закинув ногу на ногу, и поймав его взгляд улыбнулся, а потом совершенно непосредственно отвернулся к собеседнику. Шастун тогда обрадовался что они не поговорили и был рад до сих пор – с ним больше не хотелось ни говорить, ни целоваться.       Докурив до фильтра, он швырнул окурок в урну и поднялся в спальный корпус, осмотрелся и некоторое время разглядывал абсолютно пустые коридоры. Деревянный пол бликовал цветными пятнами от витражных окон, картины на стенах почти шевелились от отбрасываемых на них теней, казалось, что если присмотреться, можно увидеть пылинки, кружащие в воздухе. Антон сделал глубокий вдох, провёл пальцами по резным деревянным панелям стены, ожидая собрать слой пыли, но панель оказалась идеально чистой. Не сворачивая к своей комнате, он направился в сторону преподавательского крыла. Здесь в это время никого не должно было быть – все на занятиях, и Позов, вероятнее всего, тоже. Идти в учебный корпус, однако, было так лениво, что он предпочёл сначала проверить здесь. Шастун пислонился ухом к тёмной дубовой двери, но ни звука закипающего чайника ни болтовни с экрана ноутбука не услышал. Бросив эту затею, он постучал вежливыми одиночными ударами, а когда ответа не последовало постучал снова, уже громче и настойчивее. В рюкзаке, конечно, лежал ключ от позовской комнаты, но врываться без спроса казалось совсем уж бестактно даже после всех их договорённостей, поэтому он просто продолжил колотить уже чисто ради интереса. Внутри щёлкнул замок, и дверь резко распахнулась, едва не ударив его в лицо. Дима стоял на пороге с мокрыми волосами, а майка прилипла к плечам и груди влажными пятнами. Его взгляд успел скользнуть по Антону с ног до головы, задержался на помятых брюках и на нервном подёргивании руки. Он даже не успел ничего сказать, как Шаст, минуя порог, ворвался в его комнату. – Там был этот.. Лев. – начал Шастун, сбрасывая рюкзак на ближайший стул и принимаясь расхаживать по ковру взад-вперёд. – И он смотрел, понимаешь, так, – он облизал губы, бегая взглядом по потолку. – И я чуть его не поцеловал. Совсем чуть-чуть, но он меня остановил. – слова вылетали сбивчиво и путано, будто он пытался что-то доказать. Антон описывал всё – и томный взгляд, и импульсивность, и ощущение стыда после отказа, и облегчение. Он говорил о Льве, хотя взгляд то и дело цеплялся за Поза, ища хоть какую-то реакцию, подтверждение или осуждение. Ему нравился Дима, и эта ситуация с Львом казалась ему каким-то немыслимым предательством этой его неозвученой привязанности. Говорить об этом прямо он, разумеется, не мог. Дмитрий слушал, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, в нём не было ни укора, ни ревности, ни даже особого удивления. Он, кажется, вообще с трудом складывал слова Шаста во что-то единое и осмысленное, и, судя по всë ещё видневшемуся отпечатку подушке на щеке, недавно проснулся. Когда Антон, запыхавшись, замолчал, Позов медленно кивнул. – Понимаю, – сказал он наконец совершенно спокойно. – И не такое бывает. – он пожал плечами и взъерошил волосы. – Ничего катастрофического в этом нет, Шаст. – его всепрощающая рассудительность начинала раздражать. Антон ждал хоть какого-то намёка на личную реакцию, а получал чистую, безупречную поддержку. Шастун наконец перестал ходить из стороны в сторону. – Как это – нет? – вырвалось у него. – Ты вообще слушал? Я же чуть.. – Да, чуть не поцеловал, я понял, – перебил его Дима. – И Лев тебя остановил. – он пожал плечам и потянулся за стаканом воды. – Даже если бы не остановил, что плохого в поцелуях? – он чуть склонил голову в бок, внимательно наблюдая как Антон, призадумавшись, сел на диван. – Мне кажется ты переживаешь не столько из-за него, сколько из-за внутреннего конфликта. Это может быть проявлением вытеснения. – зевая бормотал Позов, проводя ладонью по столешнице. – Не лезь ко мне со своим Фрейдом! – крикнув оборвал его Антон. Он отвернулся, сжал кулаки, затем выпрямил пальцы проверяя ушла ли дрожь. В комнате повисла тишина. Дима вздохнул. Ему совершенно не хотелось пересказывать писанину из книг и учебников, наоборот, хотелось чего-то простого и человеческого, чего он себе позволить пока не мог, мозг совершенно не соображал, и выдавал только заученные в период сессии и экзаменов фразы. – Хорошо, – сказал он, отходя от стены и садясь на край рабочего стола. – Без Фрейда. Тогда скажи, чего ты от меня хочешь, Шаст? Чтобы я запретил тебе целоваться? – вопрос был задан абсолютно серьёзно и поставил Антона в полный тупик. Чего он хотел? Признания? Какого-то знака, что для Димы это не безразлично? Но как можно требовать знака, или вообще чего бы то ни было, если между ними ничего конкретного не было? – Я не знаю. – пробормотал он, внезапно понимая, что это всë абсолютная глупость. На трезвую голову Лев уже не казалась таким цепляющим и интересным, а решение колотить в Димкину дверь, пока он бросив всё на свете не ринется ему открывать и выслушивать было более чем эгоистичным. – Мне, видимо, надо было подумать об тебя. – Дима подошёл ближе, остановившись в шаге от него. – Понимаешь, – задумчиво заговорил он глядя прямо в глаза. – Для меня проблема была бы только в том, если бы ты этого не хотел, если бы тебя использовали или ещë что. – мужчина положил руку куда-то в область между чужим плечом и шеей. – А всё остальное это твое дело. – в затянувшейся паузе Антона осенила мысль, от которой стало забавно. Он столько времени строил догадки о чувствах Димы, но ни разу – ни единого чёртового раза! – не задался самым простым и логичным вопросом : а что, если Диме вообще не нравятся мужчины? Что, если вся эта его тревога, этот внутренний сюжет – не более чем фантазия? На лице растянулась сбитая с толку улыбка. – А тебя, – начал он осторожно, изучающие глядя на собедника. Он, в свою очередь, потрепал Шаста по волосам и убрал руку. – Это вообще не смутило? Ну, то, что я там с парнем чуть не поцеловался. – Позов, явно готовившийся к чему-то серьезному, на секунду замер, брови чуть приподнялись от удивления, будто он услышал вопрос на незнакомом языке, а затем тихо фыркнул, и в глазах мелькнуло что-то весёлое. – Нет, – ответил он. Голос наконец полностью освободился от профессиональных интонаций, став чуть хрипловатым от сдерживаемого смеха. – Меня совсем это не смутило. – давление, сжимавшее виски исчезло, уступив место лёгкому, дурашливому головокружению. Всё внезапно стало проще настолько, что Антон почувствовал себя идиотом из-за того, что не спросил раньше, но простоты теперь было недостаточно, нужна была ясность. Шаст ходил вокруг да около, подбирал слова, снова их отбрасывал, начинал фразу и обрывал на полуслове. – А вообще, то есть.. – он сглотнул, глядя куда-то в сторону книжного шкафа. – У тебя, например, были, – он снова замолчал, подбирая слова. – Отношения такого плана? Или, – он облизнул губы. – Ты вообще как к этому относишься? – он почему-то не мог спросить прямо. Дима наблюдал за его мучениями с улыбкой, но чем дольше длилось это представление, тем шире она становилась и почти сразу перешла в сдержанный смех, который он пытался скрыть закрыв ладонью рот, а когда Антон, окончательно запутавшись в своих же логических построениях, замолчал, покраснев до корней волос, он не выдержал и рассмеялся вслух. – Боже, Антон, перестань, – выдохнул он, смахивая выступавшую на ресницах от смеха влагу. – Ты пытаешься спросить, нравятся ли мне мужчины? – Ага. – чувствуя, как жар заливает ему уши, он мог только кивнуть. Позов перевёл дыхание, смех стих, вернувшись в былое состояние светлой улыбки направленной прямо на Антона. – Да, – легко отозвался он. — Нравятся. Мужчины мне нравятся. – в голове Шаста мир встал на своё, давно предназначенное ему место, и хорошо.

***

– А остальные? – развела руками элегантная женщина в годах, оглядывая почти пустой танцевальный зал, пока одиннадцатиклассники ёрзали на месте, терли затылки и виновато улыбались. Часть ребят, как выяснилось, до зала вообще не дошла, выбирая отсидеться на скамейках в коридоре, а не репетировать важнейший танец в их лангбардовской жизни, оставшиеся же стояли нестройной линией, покачиваясь из стороны в сторону. Пока женщина, вздыхая, осматривала учеников, в помещение, неуклюже ковыляя на костылях, ввалился Макаров, волоча за собой загипсованную ногу. – Боже правый! – воскликнула Жанна Николаевна, прикрывая рот ладонью. – А с тобой что? – В футбол играл. – недовольно буркнул Илья и, не глядя на преподавательницу, доплелся до ближайшей скамьи, тяжело на неё уселся, уставившись перед собой и подперев голову рукой, выражая своей позой одно сплошное разочарование. – Так, ладно, – вздохнула женщина, махнув рукой. – Я схожу за колонкой, вы решите кто с кем танцевать будет. – и, шурша юбкой, выпорхнула из зала, оставив ребят одних.       Шастун сразу заметил, как Слава сделал шаг к Насте, она закатила глаза, но потом заулыбалась, когда Гаус, явно не особенно впечатлённый всем этим мероприятием, указал на ребят в другом конце зала. Арсений, стрельнув глазами по сторонам, почти побежал к Яне, а Ира, бросив встревоженный взгляд на Илью, пристроилась на скамейку рядом с ним и начала что-то быстро и взволнованно говорить. Антону всегда нравилась сама идея новогоднего бала – все предыдущие годы он наблюдал за ним со стороны, заворожённо следя, как девушки в шикарных, переливающихся платьях кружатся в вальсе, а парни смотрят на них с таким восхищением, которое бывает только в юности и по пьяне. Ему хотелось быть частью этой картины, но сейчас пары образовывались с такой скоростью, что он едва успевал осмыслить происходящее, и становилось ясно : если он сию секунду с кем-нибудь не договорится, то весь вечер так и просидит на скамейке запасных. – Шаст! – пронесся через весь зал крик Ильи, на его голос никто даже не обернулся, поглощённый своими делами, и парень поспешил к другу, на ходу бегая глазами по залу и старательно выискивая среди всей этой мельтешни хоть одну свободную девчонку. – Короче, – страдальчески выдохнул Илья, дождавшись, когда Шастун сел рядом. – Я ж танцевать не могу, – он нервно дёрнул здоровой ногой. – Даже когда гипс снимут, месяца два точно не смогу. – на тон тише дополнил он. – А Ирка очень хочет учавствать. – К чему ты ведешь? – спросил Антон, хотя ответ уже начинал вырисовываться сам по себе. – Ой, блять, – хмыкнул Макаров, закатив глаза к потолку, как будто его вынуждают озвучивать очевидное. – Будто ты не понял. – он наклонился ближе, чтобы его слова утонули в общем гуле, и стал говорить быстрее. – Станцуй ты с ней. Вместо меня. – Я? – удивленно воскликнул Антон, отшатнувшись. – Это как-то не по-братски. Вы ж встречаетесь вроде как. – Илья громко выдохнул. – Ещё нет. – прошипел он, бросив быстрый взгляд на Иру, которая стояла в кругу подружек и старалась не смотреть в их сторону. – Понимаешь, ты ж друг мой, я знаю что ты к ней подкатывать не будешь. – Шастун часто закивал подтверждая его слова. Илья даже представить себе не мог, насколько был прав : Антону не то чтобы не нравилась Ира, его в целом не тянуло засматриваться на девушек. Они, несомненно, все здесь были очаровательны, но его определённо больше привлекали мужчины в смокингах, чем дамы в платьях. Да даже девушки в смокингах у него романтического трепета не вызывали. В голове мелькнула картинка мужчины в платье, но понравилось ли ему это или нет, он понять не успел – Макар заговорил чуть громче, а Шаст, видимо, пропустил какую-то часть его монолога. – Поэтому я именно тебя и прошу. – почти взмолился он. – Так и она потанцует, и какой-то хуй с горы её трогать не будет. – Антон едва сдержал смешок, который тут же утонул, столкнувшись с серьёзным выражением лица друга. – Ну что? – Хорошо. – всë ещё думая больше о своём кивнул он. – Ну так иди приглашай! – воскликнул Илья, отталкивая его плечом, и тут же, спохватившись, добавил уже тише. – И давай не глазей особо. А то я хромой, а не слепой.       Антон сделал шаг в сторону девченок, которык тут же замолчали, уставившись на него в ожидании. Ира оторвалась от подруг, на лице промелькнула быстрая, почти неуловимая радость, которую она тут же прикрыла вежливой, вопросительной улыбкой. – Можно тебя на минуту? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее, но даже ему самому он показался подозрительно задорным. Она кивнула, слегка наклонив голову, и отошла с ним в сторону, к высокому окну, за которым уже сгущались зимние сумерки. – Слушай, там Илья, – начал Антон, жестом указав в сторону друга, который сидел, неотрывно наблюдая за ними, и тут же осёкся, понимая, что любое объяснение будет звучать нелепо. – Короче, давай вместе станцуем? Он не против. – Ира молчала несколько секунд, и Шасту почудилось, что её взгляд на мгновение стал хитрее чем обычно. Но она глубоко вдохнула, будто собираясь с мыслями, и её лицо вновь стало спокойным. – Он попросил тебя, да? – тихо спросила она, чтобы Илья не слышал. – Ну да, – пробормотал Антон. – Он не хочет, я цитирую, – улыбнулся он. – ''Чтобы какой-то хуй с горы тебя трогал". – Кузнецова посмотрела прямо на него, и заулыбалась. – Хуй с горы? – повторила она глядя уже на Макара и улыбаясь ещё шире. – Я согласна. – Точно? – не удержался Антон, всё ещё ожидая подвоха. – Точно, – сразу отозвалась она. – Я об этом с седьмого класса мечтала.       Вернувшаяся Жанна Николаевна, установив портативную колонку, запустила вальс. Звук, поначалу шипел и никак не настраивался на нужную волну, а потом наполнил зал размеренной, торжественной мелодией, которая сразу сделало всё происходящее гораздо более серьёзным. Репетиция пошла не со всем гладко. Антон, теоретически знавший схему шагов, на практике путался. Их всех, конечно, уже учили танцевать вальс, но это было совсем другое мероприятие и куда более серьезное, чем шаги под "раз-два-три" на окончание девятого класса. Шаст слишком сильно сжимал пальцы Иры, то отступал, когда нужно было притянуть её, то наступал на ноги, извиняясь после этого видимо с таким жалким видом, что Кузнецова даже не закатывала глаза. Она терпеливо переносила эти мучения, даже изредка отпуская комментарии, что танцует он, вообще-то получше некоторых их одноклассников. Жанна Николаевна кружила между парами, как стервятник, не упуская ни одной ошибки танцующих. Остановившись рядом с ними, она сложила руки на груди и, покачав головой, произнесла голосом, в котором разочарование боролось с сожалением и явно побеждало : – Шастун, сердце из танца выньте и в карман положите. – недовольно попросила она. – И повороты вам даются из рук вон. Плечи ведёте, а не корпус. – заметила женщина, следя как он еле-еле соображает что вообще делает. – Вам бы ещё потренироваться, однозначно. – а затем повернулась к Кузнецовой. – Ира, держись, дорогая, ты у нас героиня. – партнерша сдержала смех и кивнула. Когда преподавательница отошла, Антон, покраснев от стыда, забормотал : – Прям так что-ли плохо? – На удивление нет, – спокойно ответила девушка, поправляя его руку на своей талии. – Просто думаешь много о том, что подумает Илья. – они сделали ещё круг, и на этот раз Антон попытался не думать, перестал смотреть себе под ноги и вместо этого посмотрел через чужое плечо, в окно на темнеющее небо. – А ты правда так хотела танцевать? – спросил он, когда получаться стало сносно. – Ну да, – она легко сделала поворот, самостоятельно направляя Шаста в нужную сторону. – Это ж прям сказочно. Последний бал, всё такое, хотелось с Ильёй правда. – вздохнула она, а потом подняла глаза на Антона. – Извини, я в любом случае рада танцевать. – А он знает, что ты так хотела? – уточнил он, кивнув в сторону Макара. – Догадывается, наверное. – вздохнула Ира, и её улыбка стала чуть менее явной. – Он вообще многое догадывается, но сказать не хочет. Вместо того чтобы просто попросить станцевать с тобой, устроил вот это вот рыцарство на костылях. – они промолчали ещё несколько тактов, сосредоточившись на шагах. – Спасибо, что согласилась. – сказал он неожиданно для себя. – А тебе спасибо, что согласился ему помочь, – ответила она. – Он твой друг в конце концов. – сново заулыбалась она, уже не глядя на Шаста.       Музыка наконец смолкла, и Жанна Николаевна объявила пятиминутный перерыв. Антон отпустил Иру, и она сразу же пошла к Илье, а он, уже успевший запариться в одной майке, отошёл к открытому окну, высовывая макушку на зимний воздух. К нему сразу же подвалил Арсений, с ухмылкой, которая означала, что он всё видел и уже составил мнение. – Ну что, Кавалькадыч? – протянул он, прислонившись к подоконнику рядом. – Благородно. – Антон фыркнул, поятнулся за пачкой сигарет, но вовремя опомнился и сунул её обратно в карман. – Илья просил – не отказать же. – развел он руками, поворачиваясь к другу. – Ей танцевать охота, а он, как ты видишь, даже стоять ровно не может. – Вижу, вижу. – кивнул Арсений, взгляд скользнул к другой стороне зала, где Ира, присев на корточки, что-то оживлённо говорила хмурому Илье, а тот лишь покусывал губу. – Только я не понял одной хуйни, Макаров-то чего такой унылый сидит? Он же сам всё и организовал. Должен, по идее, как султан довольный, на тебя с Иркой любоваться. – Антон вздохнул, глядя на друзей. Ира жестикулировала, пытаясь что-то объяснить, а Макар упрямо смотрел в пол. – Да он, походу, и сам не знает, чего хотел. – негромко сказал Антон. – Хотел, чтобы ей было хорошо. А теперь сидит и понимает, что ей-то хорошо, но без него. – О, – протянул Арсений, и его ухмылка сменилась более серьезным выражением лица. – Люблю в людях эту способность самим себе копать ямы, а потом в них же сидеть. Красиво жить не запретишь. – Так, милые, отдохнули? Занимаем места! Продолжаем. И давайте уже с чувством, с толком, с расстановкой! – прозвучал звенящий голос Жанны Николаевны. Скулящая мелодия вальса снова полилась из колонки и пары нехотя потянулись на свои места. Антон, перекинувшись с Арсением взглядом, направился к Ире, которая уже ждала его в центре зала. – Всё в порядке? – тихо спросил он, принимая непривычную ему, но теперь чуть менее скованную позицию. – Да. – так же тихо ответила она, и её пальцы легли на его плечо увереннее, чем до перерыва. Шаст видел краем глаза, как Илья, откинувшись на спинку скамьи, смотрит на них не отрываясь. – Он там ахуевает потихоньку. – наклонившись, прошептал Антон Ире на ухо, делая довольно приличный поворот. – Пусть ахуевает, – ответила она. – Может, хоть это его заставит наконец, – она замялась. – Предложить мне встречаться например. – задумчиво сказала она и отвернулась к окну. Музыка носила их по кругу, солнечные блики от хрустальной люстры скользили по лицам, и на миг Шасту даже показалось, что он начинает понимать, что имела в виду Ира под словом "сказочное".

***

      Антон вышел из спального корпуса, потягиваясь, чтобы размять затекшие конечности и практически сразу заметил знакомую фигуру на дальней лавке у ели. Дима сидел закутавшись в тёмное пальто и курил, наблюдая за струйкой дыма, растворяющейся в морозном воздухе. Не раздумывая Шаст направился к нему и бесцеремонно рухнул рядом, отчего скамья скрипнула. Позов слегка повернул к нему голову, приветствуя кивком, и протянул свою сигарету. – Думал, – начал Антон после первой, глубокой затяжки, глядя перед собой на чёткий след недавних шагов. – Что адвокат нам больше поможет, чем скажет "давайте сами". Он ещё что-нибудь прислал? – Прислал. – спокойно ответил Дима, забирая из пальцев Шастуна сигарету. – Сегодня днём, – он повернулся на парня, глаза которого блестели одновременно интересом и стекянной пеленой от попавшего в них дыма. – Отказ в возбуждении уголовного дела по фактам, изложенным Ромой из-за истечение срока давности. – Антон будто даже не удивился. Ему уже поперёк горла стояли и суд, и адвокат, и Мартынов. С какой-то стороны даже хотелось, чтобы они упёрлись в тупик и ничего с этим бы сделать не могли, с другой – если это не довести до конца, Шаст доведёт себя до ручки. Впрочем, это у них семейное. – То есть, всё, тупик. Круг замкнулся. – глухо произнёс он. – Законный круг по старому делу – да, – кивнул Позов затягиваясь. – Но он сказал важную вещь : само дело Ромы – это улика. Но одной её недостаточно для суда. – Антон повернулся к нему, в глазах, отражавших тусклый свет фонаря, вспыхнул огонёк. – Нужны свидетели? Новые доказательства? – И то, и другое. – кивнул он. – Адвокат считает, что если мы найдём новых свидетелей, которые подтвердят практики, описанные Ромой, или соберём свежие свидетельства о продолжающихся нарушениях, то дело станет частью картины системного преступления. – То есть, надо собрать свою доказательную базу. – медленно проговорил Антон, обдумывая услышанное. Он уже и до этого примерно понимал, что нужно сделать, но зелёный свет от адвоката как-будто убеждал в этом еще и Диму, что, в свою очередь, могло бы подтолкнуть его согласится с идеей Антона вернуться к Елисейскому на секцию. В противном случае придется проворачивать это у него за спиной, чего делать совершенно не хотелось. – Именно. – подтвердил Дима, его тон стал совсем серьёзным. – Нужно искать слабые звенья внутри самой системы. – Антон вновь забрал у него сигарету и покрутил в пальцах. Позов всегда курит не те, что Шаст, – ему подавай подороже, с качественным табаком, а Антон в этом плане был совершенно непривередлив, ему лишь бы продали. – Не только тех, кто пострадал, но и тех, кто что-то видел, но молчал. Или тех, кто участвует в этом сейчас, но чью лояльность можно пошатнуть. Может кто-то из нынешних учеников, у кого хватит смелости заговорить. – Я, например. – вполголоса сказал Шаст, и Дима кинул на него короткий сочувственный взгляд. Они сидели молча, обдумывая эту мысль, как вдруг из темноты к ним приблизились быстрые, лёгкие шаги. Шастун машинально спрятал сигарету за спину, и из тени вынырнул Артём. – Антон, привет, – начал он, слегка запыхавшись. – Здравствуйте, Дмитрий Темурович. – удивлённо поздоровался с ним Гаус и замолчал. Дима кивнул. – Чего хотел? – сразу спросил Шастун и Артëм оживился. – Настя сказала, что Иру найти не может после репетиции. – сказал он. – Слава сказал у тебя спросить. – Шаст нахмурился, затем махнул рукой чтобы Артëм наклонился поближе и что-то прошептал ему на ухо. – Точно? – недоверчиво поинтересовался мальчик. – Да. – кивнул Антон. – А Слава сам спросить что-ли не мог? – вскинул брови он, на что малой лишь пожал плечами. – Ладно, давай, Тëмыч, шуруй, я занят чуть-чуть. – Артём удивлённо хлопнул глазами, кивнул и, бросив на Диму короткий, смущённый взгляд, развернулся и скрылся так же быстро, как и появился. Когда его шаги затихли, Позов медленно повернулся к Антону. – А что там с Ирой? – спросил он с легким недоумением. – И с репетициями? – Антон улыбнулся, снова глядя в темноту, а потом рассказал и про Илью с гипсом, и про его просьбу и странный комментарий Иры на паркете. Позов слушал, не перебивая, и к концу рассказа на его лице появилась едва уловимая улыбка. – Интересно, – произнёс он, когда Антон закончил. – Что-то мне это напоминает. – Ой, Поз. – буркнул Антон. – С Ирой всё просто. – "а с нами – нет" – фраза так и рвалась наружу, но Шастун промолчал, Дима хмыкнул. – Пойдем, – он поднялся с места и спрятал руки в карманы. – Чай тебе сделаю.       Лестница в преподавательском крыле казалась вечером ещё более крутой и длинной. Поднявшись в комнату Димы, Антон рухнул в знакомое кресло у окна, с наслаждением растягивая ноги. Позов, скинув пальто, зажег маленькую настольную лампу, отчего комната наполнилась тёплым, жёлтым светом, наполовину скрывшим строгие ряды книг на полках, а затем налил воду в чайник. – Жанна Николаевна сегодня меня чуть не убила. – начал Шаст, глядя, как Поз насыпает в заварник ложки чая. – Говорит, повороты у меня, как у танка на льду. А Ире я, по-моему, все пальцы отдавил. – сказал он, переводя взгляд в сторону окна. – Один раз я так поворот проебал, что мы в подоконник вписались. – рассказывая это, Антон невольно улыбался, снимая с ситуации налёт дневного унижения. Дима, стоя к нему спиной, сначала просто слушал, но когда Антон добрался до описания того, как Ира, скривившись, прошептала ему сквозь улыбку какую-то угрозу, его плечи слегка задрожали. Он обернулся, на лице расплылась настоящая, глубокая улыбка, перешедшая в тихий, сдавленный смех, Позов смеялся негромко, почти беззвучно, но от души, закрывая на мгновение глаза. – Ну так косячить это сильно, – выдохнул он, смахивая мнимую слезинку. – Я бы посмотрел. – Ага, очень смешно, – беззлобно проворчал Антон, потому что смех был таким заразительным, что он сам невольно хихикнул. – Раз так ржёшь, наверное, танцор из тебя ого-го? – Поз, всё ещё улыбаясь, разлил по кружкам закипевший чай, от которого в комнате запахло мятой и чем-то цитрусовым. – Вальс? – уточнил он, ставя перед Антоном кружку и садясь напротив в своё рабочее кресло. – Да, вальс умею и достаточно уверенно, между прочим. Это же, можно сказать, базовая программа. На выпускном в универе даже приз за лучшую пару получали. Правда, партнёрша потом со мной не разговаривала, но это уже детали. – он произнёс это с лёгкой, даже чуть гореливой интонацией, отхлёбывая чай. Потом, глядя на Антона поверх края кружки, глаза блеснули озорным, мальчишеским огоньком. – Что, научить? – с вызовом спросил он. Шаст, уже настроившись на ленивую болтовню, был застигнут этим предложением врасплох, и чувствуя, как что-то ёкает от неожиданности, он согласился. Назло, просто чтобы увидеть, куда это приведёт. – Давай, – сказал он, ставя недопитую кружку на стол и поднимаясь. – Учи. – Дима, явно не ожидая, что шутка будет воспринята как руководство к действию, медленно поднялся, отодвинул стул и сделал шаг в центр комнаты, где на ковре было чуть больше свободного пространства. После пятой или шестой неудачной попытки поворота, закончившейся тем, что Антон чуть не отдавил ногу уже самому себе, Позов с выразительным вздохом опустил руки. – Стой. Так ничего не выйдет. – задумчиво сказал он. – Это бесполезно, – заявил парень. – Я словами не понимаю. – он сложил руки на груди и серьезно взглянул на собеседника. – Покажи как правильно. – всë Шастун понимал – и как по квадрату танцевать, и куда голову повернуть, не получалось правда, но аргумент, чтобы Дима согласился, нужен везкий. – Давай станцуем, – Позов удивленно приподнял бровь. – Ты поведëшь. – мужчина явно собирался что-то сказать, но Шастун оказался быстрее. – Танцуй меня. – он предлагал решение, исходя из своей логики : если не получается вести самому, нужно на себе прочувствовать, что такое ведение. Хотелось научиться танцевать чтобы не подвести Ирку, да и самому оплошать не хотелось, тем более на таком важном мероприятии. – Танцевать тебя? – переспросил он хитро улыбаясь. – Согласен. – голос зазвучал слаще и задорнее чем обычно. – Готов? – Давай уже. – без колебаний ответил Антон, от этой перемены в тоне Позова по коже пробежали мурашки. Дима кивнул, его поза изменилась мгновенно, он стал сконцентрированным, собранным, движения обрели ту уверенность, о которой он говорил. – Тогда иди сюда. – он махнул рукой подзывая Шастуна ближе. – А что мне делать? – поинтересовался он и Дима многозначительно пожал плечами. – Быть податливым. – он протянул руку, Антон положил в неё свою. Когда ладонь Димы легла ему на спину, Шастун чуть не заскулил – для пубертата он, конечно, уже взрослый, но если голова шла кругом от одного только прикосновения, то страшно было представить что будет, когда они затанцуют. Дима вёл его не для того, чтобы научить шагам, а чтобы показать саму суть танца и в конце концов доказать, что танцевать он умеет и делает это хорошо. Позов чуть сильнее нажимал ладонью, поворачивал корпус и Шаст описывал в воздухе удивительно грациозные линии. Вес тела переносился с лёгкостью, о которой и речи не шло, когда он пытался командовать себе сам. Волной накатил восторг от того, что у него, наконец, получается. Казалось, что димина ладонь сквозь тонкую ткань кофты посылала по позвоночнику разряды, от которых ноги становились ватными, а в животе ёкало. Каждое слово, произнесённое тихим голосом прямо над ухом, отзывалось внутри, и щеки от этого позорно краснели. Чувство абсолютной, безоговорочной правильности осело так прочно, что Шаст вряд ли вообще когда-нибудь его забудет. В том, как его тело доверчиво следовало за позовским, как их дыхание синхронизировалось, во власти, которую Дима над ним имел, и в полном, добровольном её приятии Антон был так бесконечно счастлив, что не было сил даже думать, оно было такое острое, что от него перехватывало дыхание и хотелось то ли смеяться, то ли плакать. – Я же говорил, – голос Димы звучал прямо в голове. – Умею танцевать. – Антон чувствовал себя частью чего-то большего, красивого и контролируемого. Позов вёл уверенно, явно получая от этого удовольствие. – У тебя лицо блаженное. – хихикнул он, и Антон заулыбалась. Его от Диминых слов, рук, мыслей, глаз, и всего остального мазало так, что на ногах стоять сложно, не то что танцевать. Они закружились в центре комнаты так близко друг к другу, что он чувствовал чужое дыхание на своей шее. Позов сделал неожиданно сложный шаг с каким-то наклоном, и Шаст, следуя за ним, выполнил его безупречно, будто всегда это умел. – Ахуеть, – выдохнул он. – Так вот как это. – Именно так. – подтвердил Дима, в его улыбке было чистое, ничем не омрачённое удовольствие от игры, которую он сам же и затеял, и теперь выигрывал. – Не так сложно, да? – хмыкнул он отпуская Антона и делая шаг назад. Шаст, всë ещë окрыленный и кажется влюбленный ещё больше, смотрел на Позова широко раскрытыми, полными восторга глазами. Должно быть, он только что открыл для себя совершенно новые принципы телодвижений, в которых с каждым па в его мозг врывались заряды эндорфина.

***

27 ноября 2010       Поздним вечером коридоры пансиона были уже пусты и освещались лишь дежурными лампами, отбрасывавшими длинные, дрожащие тени. Рома постучал сильно, так, что заболел кулак. Задержавшийся за бумагами Павел Юрьевич отозвался сразу, он сидел за столом когда открылась дверь, и рослый парень призраком застыл в проёме. Чащина внезапно пробило ощущение нарастающего напряжения, он прочистил горло и сложил руки в замок, глядя на застывший силуэт, смотрящий на него непроницаемым взглядом. – Роман, – произнёс он, отводя взгляд. – Ты выглядишь, – он поджал губы. – Не очень.       Савинский принял это за приглашение, вошёл, но так и не сел на свободный стул, стоял, сжав кулаки в карманах лёгкой куртки, которая явно была не по погоде. Он был серым от усталости, под глазами лежали тёмные, чёткие круги, будто он не спал несколько суток и это сильно контрастировало с тем, как задорно и даже пакостно он вëл себя пока учился. – Павел Юрьевич, – голос его звучал хрипло, срываясь на первой же фразе. – Есть разговор. – мужчину явно напрягало, что Рома возвышался над ним, никак не желая отрывать взгляда. Было не по себе и от того, что с момента выпуска он сильно изменился, повзрослел, будто год жизни шёл за два, а то и за три. – Садись, пожалуйста. – настойчиво предложил Чащин. – И говори. Я слушаю. – парень наконец опустился на край стула, несколько секунд молчал, глядя в сторону книжного шкафа, где стояли папки с делами выпускников, в том числе и его собственное. – Это про Вас. – выдохнул он наконец, не глядя на Чащина. – И про иск. Но в основном про Вас. – он говорил с длинными паузами между словами, будто они физически обжигали ему губы. Павел молчал и тупил взгляд о стол. Во взгляде мелькало недоверие, потом шок, а затем глубокий, беспомощный страх. Глаза бегали по кабинету четко попадая в ритм тиканья настенных часов, Рома, придерживаясь этому ритму, моргал. – Рома, – все его фразы звучали приглушённо и неуверенно. – Ты выпустился, у тебя вся жизнь впереди. Судебные процессы, могут всё перевернуть. – Что перевернуть, Павел Юрьевич? Мою жизнь? Она и так вверх тормашками. Я не сплю, я не могу нормально есть. – перечислял он, стараясь не выдавать нарастающую ярость. – Мне нечего терять. – Есть что терять, – резко отозвался Чащин. Он поднялся и медленно зашагал по кабинету. – Репутацию, будущее. – мужчина замолк, видимо не найдя больше аргументов. – Твои близкие в курсе? – Мы говорим не об этом. – грубо кинул Рома. Павел Юрьевич тяжело вздохнул, остановившись у окна, за которым уже стемнело. Савинский знал, что где-то на столе, может в полке или на прикроватной тумбочке у Чащина лежала копия искового заявления, доставленная по почте. Дело было не в том, чтобы его начать, оно уже было в процессе, и Рома пришёл за последним, решающим толчком. – Мне нужно чтобы вы выступили как свидетель. – заявил он. – Вы видели, как он ко мне относился, вам задавали вопросы – вы отмалчивались. – он дождался когда Чащин обернется и решит что-то возразить, поймал его взгляд и встал с места. – Теперь время отвечать. – мужчина опять обернулся к окну, провёл ладонью по седеющим волосам и вернулся за стол. Его лицо было пепельно-серым, он машинально перебирал края лежащей перед ним бумаги и вздыхал. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься. – заговорил он, не поднимая глаза. – Ты один, понимаешь?У тебя нет ресурсов, они тебя раздавят. – Есть. – отрезал Рома. – А теперь есть еще и суд, а вы будете говорить правду под присягой. – Чащин закрыл глаза на мгновение пытаясь собраться. – Я не могу, – выдохнул он наконец поднимая глаза. – У меня семья, у меня должность. – он говорил нервно, с надрывом выделяя окончания слов и экспрессивно подергивая уголками губ. – Мартынов меня закопает, ты не понимаешь, каков он. – Я-то как раз понимаю, каков он, – воскликнул Рома хватаясь руками за стол. – Лучше вас понимаю. И я понимаю, что вы сейчас выбираете. – он склонил голову некоторое время глядя себе на кроссовки, а потом отшатнулся, падая на стул. – Вы выбираете свою тихую, безопасную жизнь, пока этот урод продолжает то же самое с другими. – заговорил он, указывая пальцем в сторону двери. – Потому что он будет, он никуда не делся. – Я попытаюсь поговорить с директором ещё раз! – в фразе прозвучала отчаянная, почти детская надежда. – Может, если ты отзовёшь иск, мы сможем.. – Отозвать? – Рома рассмеялся коротким, сухим, беззвучным смехом, в котором не было ни капли веселья. – Вы, блять, слышите себя? Вы предлагаете мне замолчать после всего этого? – почти заорал он, и мужчина нервно застучал ручкой по столу. – Столько лет прошло, у меня наконец все бумаги на руках! – пробормотал он, а затем заговорил громче. – Знаете, Павел Юрьевич, когда я впервые пришёл к вам я думал что вы человек чести, – он сложил руки на груди. – Я ошибался. – глаза, горящие лихорадочным блеском, впились в Чащина. – Вы боитесь за свою шкуру больше, чем за жизни детей. – Вы – трус. И вы это прекрасно знаете.       Павел вздрогнул, как кипятком ошпаренный, лицо исказилось мучительной гримасой, он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Молчание затянулась. Рома уже встал, повернулся, чтобы уйти, понимая, что добится ничего не сможет, но даже несмотря на это плечи были напряжены от гнева и, кажется, разочарования. – Хорошо. – Савинский замер так и не оборнувшись. – Я выступлю, – каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя куски стекла. – Я дам показания. – он медленно повернулся. На чужом лице не было решимости, была глубокая, всепоглощающая усталость и страх, но в глазах, встретившихся со взглядом Ромы, промелькнуло смирение. Савинский кивнул так ничего и не сказав, вышел, оставив Чащина наедине со страхом и его решением, которое, как они оба понимали, не спасёт ни Рому, ни его самого, а лишь отсрочит их общую катастрофу. Но в тот момент это был единственный шаг, который Чащин, зажатый между своей совестью и страхом, мог сделать. Апрель 2018       Приказав секретарше никого не пускать, Павел Юрьевич закрыл дверь и опустился в потертое кожаное кресло, которое обычно занимали посетители. Яркий свет из окна казался совсем тусклым ; он падал на идеально чистую столешницу, на безупречные стопки документов, на телефон, который наконец умолк. Чащин сидел не двигаясь, в ушах стоял высокий, непрерывный звон, заглушавший даже тишину. Мысли отказывались складываться в слова, в голове кружился один огромный, всесокрушающий вихрь неизвестного ему доселе ощущения того, что годами выстраиваемое равновесие между его давно усыплённой совестью и необходимостью жить в этих стенах окончательно рухнуло.       Он против своей воли вспомнил лицо Ромы, со теклянным, отрешённым взглядом, будто тот видел сквозь него. А потом – звонок, человек на том конце провода очувствующим голосом объявил : "Скончался". Павел даже не помнил, кто звонил : мужчина, женщина, официальный представитель или кто-то из родственников. Первой реакцией был не ужас, а постыдное облегчение, словно горящая комната, в которую он боялся войти, вдруг потухла сама собой. Он тогда позволил себе выдохнуть, даже подумал, что, возможно, всё наладилось. Когда звонок закончился, комната, которую он счёл потухшей, обрушилась ему на голову, похоронив под своими обломками и его самого. Следующей пришла тошнота, подкатывающая к горлу волнами, и ледяной холод в кончиках пальцев, который никак не хотел уходить, сколько бы он ни растирал руки. Он смотрел на свои ладони – чистые, ухоженные, руки административного рабочего, но ему казалось, что он видит на них пятна. В глубине сознания, сквозь звон в ушах пробивался вымуштрованный годами голос, который начал строить планы : что сказать полиции, как успокоить педагогический состав, как не допустить паники. Он, правда, звучал теперь из-за толстого стекла, навязчиво, как болтовня сумасшедшего.

***

      День выдался сырой, ветреный и с низким, тяжелым небом цвета грязного снега. Кладбище пропиталось запахом влажной земли и прелых цветов, трава под ногами пожухла, а глаза мозолили цветные венки с чёрными лентами и проплешины подтаявшего снега на земле. Антону было одиннадцать, чёрное пальто, купленное на вырост, болталось на нём мешком, а воротник натирал шею. Он стоял вровень с родителями, чувствуя как касается их плеч. Отец держал спину неестественно прямо, мать изредка подносила к глазам платок, и её тихие всхлипы звучали для Шастуна так же неестественно как и глянцевый блеск гроба и заученно-скорбные речи священника. Антон же чувствовал всё с такой силой, что хотелось заорать : как холодный ветер пробирается сквозь швы одежды, видел каждый комок рыжей глины на краю ямы, слышал гулкую горечь в чужих голосах, твердивших об "ужасной утрате". Слова врезались в него как камни и отскакивали, не пробиваясь через застывшую пелену слëз в широко открытых глазах. Он смотрел на гроб и не мог соединить в голове лакированный ящик с живым Ромой, который смеялся до слёз над старыми английскими комедиями и терпеливо учил разводить костёр. Мысль о том, что внутри – он, казалась мозгу чудовищной и абсурдной ошибкой.       Самым невыносимым стало острое чувство абсолютного одиночества, настигшее его посреди толпы. Он жаждал что-то спросить, крикнуть, ухватиться за чью-то руку, но родители казались отстранёнными и холодными, а их тихие, деловые перешёптывания между собой окончательно отсекли последнюю надежду быть замеченым. Под заунывное бормотание молитвы, Антон всем нутром прочувствовал, что самая страшная потеря это не сам человек, а целый мир, который с его уходом рушится, не оставляя тебе в нём никакого места. И что взрослые совсем ему не опора. Он вжал голову в колючий воротник и, не моргая, смотрел, как чёрная лента земли медленно поглощает последнее доказательство того, что его прежний мир вообще существовал.

***

      Глаза все еще закрыты, и первое, что Антон чувствует в кружащейся темноте собственного туловища это тепло. Теперь он воплощение ритма и пластичности в торжественном зале пансиона где-то за чертой города. Это был старый, добрый вальс, мелодия которого, казалось, была вплетена в саму древесину паркета и золото лепнины на стенах. Сотни свечей в хрустальных люстрах и бра дрожали, отбрасывая на танцующих подвижный, тёплый узор из света и теней, в котором лица теряли резкость, становясь красивыми и незнакомыми. Пары выплывали на паркет из полумрака краёв зала, шуршание шёлковых юбок сливалось в один непрерывный, шипящий шорох, а чёрные фраки и строгие смокинги выглядели абсолютно безупречными. Движения были плавными, ни суеты, ни случайных толчков – только величественное, медленное кружение.       Этот бал был кульминацией всего "Лангбардовского" года, демонстрацией его величия и статуса. Быть частью этой безупречной, отлаженной годами картины, где каждое движение, каждый взгляд, каждая улыбка подчинялись правилам изящества и приличия было почтенно. Под объективами камер и сотнями пар внимательных глаза, следящими за каждым шагом, поворотом головы и вздохом. Антон видел всё это : и красоту, и блеск, и абсолютную, почти пугающую торжественность. А еще увидел Позова. Он стоял в костюме, улыбался и даже не пытался скрыть того факта, что на паркете его интересует одна-единственная пара. Шастун сразу же пожалел что встретился с ним взглядом, он заволновался, вспомнил чужие руки на талии, дыхание над ухом и как они репетировали потом, практически ночью, когда все спали, и днëм на улице, когда только-только выпал первый снег, а все учащиеся разъехались по экскурсиям. Танцевал он теперь безупречно, держал спину ровно, кружил Иру так, что она прикрывала глаза, чтобы не кружилась голова. Они были изящными до дрожи в коленях, игнорировали остальных танцующих и попадающий в глаза свет лампы, шагали нога в ногу, держали руки так, что мышцы начинали болеть, и под затихающую музыку сделали реверанс. Антон протянул руку Ире, вторую убрал за спину, девушка положила свою аккуратную ладонь в чужую и легким жестом преподняла платье. Они застыли ожидая своей очереди, и как только макушка Арсения замелькала перед глазами двинулись вперед, проходя перед гостями, преподавателями и учениками под аккомпанемент аплодисментов и тонущих в гуле слов ведущего. Как только они покинули зал, мозг снова заработал и заболела голова. – Антон, мы были ахуительны! – радостно объявила Ирка, обнимая Шаста за плечи. – Лучше чем на репетиции! – Антон аккуратно обнял её в ответ и заулыбался, глядя в потолок. – Да.. – мечтательно потянул он. – Мы были ахуительны. – повторил он её слова, и девушка, ярко улыбаясь и звонко смеясь упархнула куда-то в другу сторону.       Шастун залпом осушил полбутылки тёплой воды, потом перевёл взгляд на Арсения, поймал его короткий кивок, и, потянув за молнию брошенного под ноги рюкзака, нащупал внутри гладкую металлическую фляжку. Сделав несколько коротких глотков, он сунул её обратно, а потом отступил к стене и медленно съехал по ней на лавочку, запрокинув голову и блаженно прикрыв глаза. Закончилось. Теперь начиналось другое – несколько часов музыки, которая будет время от времени прерываться речами и неловкими творческими номерами от младших классов, тщетные попытки стащить с преподавательского стола шампанское и долгая, бесконечная зимняя ночь в ожидании утра, когда все наконец разъедутся на каникулы по домам. Танцующие пары, только что бывшие центром всеобщего внимания, сейчас сбились в одном помещении и повалились на все доступные горизонтальные поверхности : на подоконники, ступеньки, прямо на пол у стен и уже без всякого интереса наблюдали за вошедшем вслед за последними танцорами Николаем Викторовичем. Его взгляд скользнул по лицам, задержавшись на мгновение на Антоне, который сидел в том же положении, не удосужившись даже открыть глаза. – Молодцы. – негромко сказал он, раздалось несколько невнятных мычаний в ответ, а кто-то даже кивнул. – Сегодня пока без происшествий, – продолжил он уже громче, привлекая внимание большего количества людей. – Так что постарайтесь, чтобы так было и дальше. – он замолчал, давая ученикам осмыслить услышанное. – Вечер ещё не закончен, но самая трудная часть – позади, так что пока отдыхайте. Только, пожалуйста, – он слегка повысил голос, и в нём на мгновение мелькнул знакомый начальственный оттенок. – Без посторонних жидкостей из личных запасов. – на этот раз его слова вызвали сдержанную ухмылку на нескольких лицах, он знал, что они здесь делают, и они знали, что он знает. – Фуршет в главном зале начнётся через двадцать минут, не опаздывайте. – добавил он уже совсем буднично и, кивнув на прощание, вышел прикрыв за собой дверь. – Слыш, – Шастуна пихнули в бок, и глаза все-таки открыть пришлось. Слава был неестественно румяным, особенно с учетом того, что в помещении было достаточно прохладно, а подоконник даже успело припорошить снегом. Он наклонился ближе, облизнув пересохшие губы, и в лицо Антона ударил густой, сладковатый перегар. – Арс с Яной кажется это, – Гаус окинул взглядом помещение и почему-то хмыкнул. – Ну ты понял. – Антон скривился и сел чуть более прямо. – Ты когда нажраться успел? – негромко спросил он. Не Шасту, конечно, осуждать, он и сам пять минут назад выпить успел, но Вяч был пьян, причём изрядно, это читалось и в стеклянном блеске его глаз и в странной пластике движений. – Да ты чё, Шаст, – возмутился Слава, пытаясь изобразить на лице то ли удивление, то ли обиду, но эта затея проваливался из-за того, что губы его совершенно не слушались и расползлись в улыбке. – Я не пил. – Да от тебя вонят похлеще чем от алкаша на улице. – вздохнул он, потирая лицо. – Идëм. – Он поднялся во весь рост и посмотрел на друга сверху вниз, Гаус попытался было пробормотать что-то в своё оправдание, но потом безвольно встал и поплёлся следом. Антон для верности схватил его за рукав пиджака и поволок вдоль стены, по самому краю зала, к которому большая часть гостей была повёрнута спиной. Слава то и дело оглядывался, путаясь в ногах каждый раз, когда Антон дёргал его за собой по лестнице вниз, и, наконец, оказался выдворенным на улицу. От крыльца, не сбавляя темпа, они двинулись в сторону засыпанной снегом аллеи, где крупные хлопья снега всё ещё медленно кружились в чёрном небе. – Ты ахуел что-ли? – рявкнул Слава, когда его рукав наконец отпустили, и он почувствовал, как ледяной воздух обжигает разгорячённую кожу. – Тут же, блять, адский мороз! – А тебя как ещё протрезвить? – закатил глаза Антон, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. – Ты о чём вообще думал? – Я нервничал! – выкрикнул Вячеслав, подпрыгивая на месте и растирая ладони в тщетной попытке согреться. Его голос сорвался почти на визг. – Ты и танцевал пьяный? – Слава, всё ещё ёрзая на месте, пытался отстоять своё право на пьянку. – Да все так делают! – бурчал он, избегая взгляда Антона. – Ты думаешь, Арсений не пил? Я просто перебрал немного. – "Перебрал"? – Антон даже поверить не мог в такую наглость : Слава, рыдающий у него на плече со слезливой историей об отце алкоголике сейчас не особо от него отличался. – Вяч, от тебя за версту разит. Если бы не я.. – А что ты? – вдруг огрызнулся Гаус, и его слова, благо, прозвучали гораздо чётче чем раньше. – Жизни меня учить собрался? – Да за Артëмом следить надо меньше чем за тобой! – выкрикнул Шаст разводя руками. – Блять, – он не успел договорить, резко дернулся, будто его коротнуло, взгляд, блуждавший где-то за спиной Антона, застыл, и выражение лица изменилось. – Заткнись, – резко прошипел он. – Кто-то идёт. Прямо к нам.       Антон обернулся. Из темноты аллеи, целенаправленно ступая по снегу, к ним приближался Дима. Шаста забавляла его привычка появляться в самый неожиданный момент, он, кажется, даже в какой-то мере её перенял, врываясь к Позову в комнату когда ему заблагорассудится. Он тоже был без верхней одежды, заснул руки в карманы пиджака и шёл прямо на них. Слава инстинктивно выпрямился, пытаясь собрать остатки достоинства, и получалось неплохо – он уже не пошатывался, но его ярко-красное лицо всë равно говорило само за себя. – Вы какого чëрта тут без курток забыли? – когда расстояние сократилось достаточно, чтобы парни могли услышать, заговорил Позов. – Тут дубак адский. – спросил он, остановившись рядом и окинув их взглядом. Гаус повернулся на Антона с выражением лица, мол "я же говорил", а потом виновато улыбнулся Дмитрию Темуровичу. – Да мы так, – махнул он рукой стараясь выдыхать куда-то в сторону. – Проветриться. – Проветриться? – кивнул Дима, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он посмотрел на Шаста, стоящего почти плечом к плечу с Гаусом, потом на самого Вяча, заметил его раскрасневшееся лицо и блестящие глаза, но ничего не сказал. – Мы не курили! – воскликнул Слава в своë оправдание. Антон удивленно вскинул брови, а затем кивнул. – Дмитрий Темурович, мы реально просто воздухом подышать вышли. – подкрепляя только что сказанное заговорил Шаст. – Там душно, куча народа. – и ведь даже не врал : людей там правда пруд пруди и в главном зале, помимо того что многолюдно, так ещё и жарко из-за закрытых окон. – Мы скоро вернëмся. – Фуршет, между прочим, скоро начинается. – натягивая на лицо максимально серьёзную, учительскую гримасу сообщил Дима. – Смотрите не опаздайте. – в стороне зашуршал снег и из светлого пятна со стороны пансиона к ним двинулась ещё одна фигура. – Всем сегодня в тепле не сидится? – недовольно буркнул Позов. – Это не наш. – прошептал Шастун, глядя сначала на Славу, а потом на Диму. – Молодые люди! – воскликнул голос из темноты. Все трое закатили глаза, узнав в говорившем Чащина. Он подошёл ближе, и удивленно глянул на Позова, которые успел сложить руки на груди и неодобрительно покачивая головой смотреть на парней. Павел Юрьевич хмыкнул и замер напротив. – Потрудитесь объяснить, – он повернулся к выпускникам, не удостоив Дмитрия своим нравоучительным тоном и обвëл их взглядом. – Что вы здесь делаете? – вот тут уже было сложнее : что бы они не наплели Димке, максимум получили бы недовольное закатывание глаз, а здесь всë было гораздо радикальнее. Гаус втянул морозный воздух носом и внезапно скорчил оскорблëнно-удивлëнное лицо. – Павел Юрьевич, вы что, курите? – нарочито громко спросил Слава, будто кроме них это мог услышать кто-то ещë. От такого заявления не то что Чащин, даже Антон удивленно распахнул глаза и глянул на друга. Историк даже машинально провёл рукой по карману, где, по предположениям парней, лежала пачка сигарет и зажигалка. – Что за вздор? – прозвучал его голос неестественно высоко, он откашлялся и уставился на парней. – Ничего подобного, я отходил к своей машине. –это оправданиа было настолько неубедительным, что даже когда он неловко махнул рукой в сторону крыльца, где чуть поотдаль была парковка, никто даже бровью не повëл. – Павел Юрьевич, да от вас же дымом табачным пахнет. – никак не унимался Слава, делая шаг вперёд и преувеличенно втягивая носом воздух. – Это совершенно неприлично! – вспыхнул Чащин, но его гнев был каким-то бутафорским. Он потёр переносицу, явно пытаясь собраться. – Это от шин моей машины. Я недавно отвозил её в сервил, возможно, там что-то.. – От шин? – невинно переспросил Антон, подхватывая эстафету. Он стоял, сохраняя серьёзное выражение лица, но глаза блистели азартом. Если уж Слава затеял какую-то игру, то поддержать всë же стояло, даже не смотря на то, что смысла это всë не имело. – Что это у вас за автомобиль, Павел Юрьевич? Если там так шины дымят, то это небезопасно, мало ли что на дороге случится. – Чащин растерянно замолчал, покраснел так, что его щёки стали ещë ярче, чем Славины. – Это не имеет никакого отношения к делу! – попытался он вернуть себе контроль, но это уже было похоже на агонию. – И вообще, я тут не для того, чтобы.. Моя машина – это моё личное дело! Это неслыханная наглость! – его взгляд то и дело нервно скользил в сторону Димы, который всё это время стоял молча, скрестив руки на груди и с интересом наблюдая за перепалкой. Именно факт того, что его комичное оправдание слышит коллега, окончательно погасил в нëм желание оправдаться, ведь не ясно что было хуже – то, что он так орëт на детей, или что он, взрослый человек, понимаете ли, курит. По отдельности это, может, ещё можно было бы понять, но в совокупности выглядело совсем уж жалко. – Всё! – рявкнул он, уже не пытаясь выяснить, что они тут делали. Его цель теперь свелась к одному – поскорее прекратить этот допрос с пристрастием. – Возвращайтесь в зал, молодые люди! – уже спокойнее сказал он, сделав театральный жест в сторону крыльца. Слава и Антон переглянулись, и почти синхронно, с преувеличенной почтительностью, кивнули. – Конечно, Павел Юрьевич. – согласился Вяч. – Мы вели себя очень не благоразумно. – сдерживая смех и сохраняя серьёзное выражение лица заговорил Антон. – И приносим свои извинения. – Чащин хмыкнул, а затем кивнул, кажется не уловив в их словах ни доли сарказма. – Идите уже. – совсем спокойно отозвался он. Ребята зашагали к крыльцу, оставив Чащина одного на аллее с Позовым. Павел Юрьевич тяжело выдохнул, выпуская в морозный воздух клубы пара, которые теперь уже определённо не были сигаретным дымом. Он бросил на Диму быстрый взгляд, пытаясь прочесть в его взгляде насмешку или осуждение, но его лицо оставалось непроницаемым. – Дмитрий Темурович, – пробормотал Чащин, поправляя и так идеально ровный галстук. – Вы же понимаете, что то что они наговорили, – он описал рукой в воздухе дугу. – Полный вздор?       Дима лишь слегка кивнул, Чащин, вроде удовлетворенный такой реакцией на свой вопрос, остался стоять на морозе, правда теперь понимая, что сегодняшний вечер он явно не контролирует, и что его безупречная репутация только что получила крошечную, почти невидимую, но очень досадную царапину от двух наглых выпускников и пачки сигарет в кармане.

***

      Антон радостно дёргался в такт музыке, смахивая ладонью с мокрого лба пряди чёлки. Вечер складывался куда удачнее, чем он надеялся – плейлист оказался вполне сносным, длинных и нравоучительных речей удалось избежать, а номера, подготовленные младшими классами, были либо короткими, либо действительно забавными. Арсений стоял лицом к нему держа за плечи, и они в унисон подпрыгивали под бит, выкрикивая те обрывки слов, что успели запомнить. Шастун не отставал, отдаваясь ритму, и только изредка морщился от ослепительной вспышки Настиного фотоаппарата, который ловил в объектив всё подряд без разбора. Когда песня смолкла, они отлипли друг от друга, и запрокинули головы, ловя ртом воздух. В мельтешении толпы Антон поймал силуэт Дима, стоявшего у края зала. Он встретился с ним взглядом и едва заметно кивнул в сторону лестницы. – Ща вернусь! – крикнул он на ухо Попову и тот, показав ему два больших пальца, вновь принялся прыгать под уже новый трек.       Антон протиснулся сквозь гущу тел, толкнул плечом тяжёлую дверь и выскользнул в тишину коридора, где его сразу охватила прохлада. Он сделал несколько шагов и рухнул на застеленную плотным коричневым ковром ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. Позов стоял напротив, прислонившись к перилам. – Чего, – Шастун сделал глубокий, выравнивающий дыхание вдох, и его лицо расплылось в ещё более широкой, беззаботной улыбке. – Чего хотел? – Что тебе подарить на новый год? – спросил Позов и тоже сел напротив на лестницу. – Не знаю, – пожал плечами Шастун. – Мне ничего не надо. А тебе? – хитро улыбнулся, поднимая взгляд на Диму. Тот закатил глаза не старательно скрывая улыбку и откинул голову на перила. – Ты мне уже подарил. – он постучал костяшками пальцев по нагрудному карману пиджака, откуда чуть выпирал знакомый контур портсигара. – Так что давай, удиви меня. – улыбка так и на сходила с лица Антона, и он чувствовал, как учащённый пульс после танцев наконец начинает успокаиваться. – Ладно, ладно, подумаю, – пообещал он, всё ещё слегка запыхавшись, но уже более внятно. – Но ничего умного или пафосного не жди. Максимум – кружку новую. С цветочным узором. – добавил он и сам со своей же фразы хихикнул. – Цветочки будут как раз к месту, – невозмутимо ответил Дима, но в уголках его глаз появились знакомые Антону весёлые морщинки. – Только чтобы розы. Я к розам неравнодушен. – всë же улыбнулся он. Антон фыркнул, откинувшись спиной на ступеньку выше. – В следующем году буду искать тебе подарок в отделе "канцелярский шик". А если не найду – нарисую сам. У меня в детстве получались сносные ромашки. – На твои ромашки я тоже подпишусь – кивнул Дима. Он вытянул ноги по ступенькам, приняв более расслабленную позу, потом его взгляд вернулся к Антону. – Ладно, с подарком разобрались в теории. А где будешь встречать Новый год? – Я? – Шаст на секунду задумался, будто впервые задавая себе этот вопрос. – Поеду домой, наверное. – Дима удивленно приподнял брови. – Серьёзно? – переспросил он. – К родителям? – Ну, да, – Шастун пожал плечами, и его лицо совершенно не омрачилось, будто он констатировал совершенно нейтральный факт, а сообщал, что возвращается к людям, которых недолюбливает. – Их дома не будет. – пояснил Антон. – Свалят либо на корпоратив, либо к папиным друзьям в какую-нибудь шикарную загородную резиденцию. Так что дом будет пустой. – заулыбался он. – А у меня как раз есть пара тройка игр, которые я никак не могу пройти. – он говорил это с таким счастливым и мечтательным выражением лица, что Позов диву давался. – Звучит ахуенно, – произнёс он наконец. – Почти хюгге, только в одиночку. – он столкнулся с удивленным взглядом Шаста и отмахнулся, улыбаясь сам своим словам. – А в самую новогоднюю ночь? – Наверное к Арсу поеду. – оживился Антон. – У них там как обычно будет движ. Его родители меня в любом случае рады видать будут, но у них там на праздники всегда столько народа, что не протолкнуться. – он намеренно задел Диму коленом и улыбнулся. – А ты? С друзьями за городом? – Ага, – Дима улыбнулся, глядя куда-то в пространство перед собой. – Ещё будет обязательный спор о том, чья очередь делать мясо, потому что все помнят, что в прошлый раз его испортил "точно не он". Будут попытки растопить камин, если хозяин не забыл дрова. И, конечно, всеобщее падение в снег ровно в пять утра, потому что кто-то обязательно предложит "освежиться". – хмыкнул он. – Очень по-взрослому короче. – По-взрослому, – повторил Антон усмехаясь понравилось это сочетание. – Это, наверное, самый оптимальный вариант. – Один из, – согласился Дима. Он похлопал себя по коленям и медленно поднялся, слегка потягиваясь. – Погнали. – Антон усмехнулся и, оттолкнувшись от ступеньки, встал рядом. Он чувствовал себя странно умиротворённо и наполненно одновременно. Этот бытовой разговор о планах, казался ему таким же ценным, невербальным подарком, как и всё остальное между ними. Это была нормальная жизнь, пусть и собранная из кусочков. – Ладно, пошёл тогда, – сказал он, уже поворачиваясь к двери, за которой бушевала музыка. Он сделал паузу и добавил, чуть тише : – Подвезешь меня завтра? – Конечно, – отозвался Дима, и в его голосе прозвучала та самая, тёплая и надёжная нота, которую Антон уже научился ловить и беречь. – И, ради всего святого, постарайся не затоптать Арсения во время очередного танцевального прорыва. – Постараюсь, – пообещал Антон с наигранной серьёзностью и, толкнув дверь, снова нырнул в шум и свет праздника.

***

      Последние дни декабря растянулись длинной, ленивой и удивительно приятной амёбой времени. Шаст валялся в комнате, которая наконец-то стала по-настоящему его пространством, смотрел фильмы, начатые с середины и брошенные на самой кульминации, просто потому что мог. Играл в видеоигры до того момента, пока экран не начинал расплываться перед глазами, а пальцы сами не отпускали геймпад, заказывал доставку еды в таких невообразимых комбинациях, которые ни за что не одобрила бы ни Дима, ни пансионская столовая с её унифицированным меню. Ему было круто. Не просто хорошо или спокойно – а по-настоящему круто, с той эгоистичной, вседозволенной радостью, которая доступна только когда ты абсолютно один и тебя никто не ждёт. Тишина в квартире была по настоящему насыщенной, её заполняли звуки из колонок, щелчки контроллера и бездумное напевание заевшей в голове песни. Он спал до полудня, просыпался в холодной, неубранной постели и не испытывал ни малейшей вины за это. Так, погружённый в сладкий, цифровой и гастрономический ступор, он совершенно выключился из внешнего течения времени. Календарь превратился в абстрактное понятие, а слово "дедлайн" потеряло всякий смысл. Поэтому тридцатого декабря, когда он, потягиваясь, смотрел на экран телефона в поисках меню на обед, взгляд скользнул по дате, и в голове что-то щёлкнуло так сильно, что он даже вздрогнул.       Тридцатое.       Он медленно опустил телефон на одеяло и уставился в потолок, мысленно перебирая список. Арсению, Артëму, Славе, Насте, Ире, наверное. Илье, Диме. Ему нужно было купить подарки, ведь завтра — тридцать первое, и всё закроется ещё в первой половине дня, а послезавтра будет уже поздно. Он отбросил одеяло, и холодный воздух комнаты ударил по разгорячённому телу. Он уже не видел экрана телевизора, где замерли виртуальные персонажи, он видел только бесконечные, пустые полки воображаемых магазинов и тикающие часы. Его идеальный, самодостаточный декабрьский микромир как-то неуклюже пошатнулся, впустив в себя необходимости что-то решать, выбирать и придумывать. И первым делом он потянулся за телефоном уже не для заказа еды, а для поиска работающих, хотя бы до вечера, магазинов.       Ближе к пяти часам, Шаст ввалился в безумный, предновогодний муравейник торгового центра. Оглушительная, весёлая музыка перебивалась объявлениями о скидках, а по основным проходам двигалась плотная, почти нерасступающаяся река покупателей с огромными пакетами, детскими колясками и растерянными лицами. Антон, сжавшись в комок, нырял в боковые проходы, отыскивая островки, где людей было поменьше. Артёму взял увесистый альбом для зарисовок с плотной, фактурной бумагой и набор профессиональных линеров, вспоминая, как он чуть не убился, пытаясь купить ручки. Славе, всё ещё приходящему в себя после бального инцидента, приметил абсурдно большой, доходящий почти до подбородка, шерстяной снуд кислотно-зелёного цвета. Он был почти уверен, что Слава будет его носить – в голове Шаста этот подарок складывался одновременно как забота и как насмешка, пусть и беззлобная. И чтобы было не совсем обидно, он всё-таки купил ему пару беспроводных наушников, которе когда-то потерял Артём. С Арсением пришлось повозиться дольше. Антон бесцельно кружил между прилавков, пока взгляд не зацепился в одной из касс по продаже билетов за афишу концерта группы, которую Попов упоминал раз пять за последнюю неделю. Купив один билет, он ощутил редкое удовлетворение от того, что точно угадал с выбором подарка. С остальными было просто – он бродил по магазину, предоставляя что тот или иной человек себе бы взял, и руководствуясь этим, выбрал, вероятнее всего не попадая даже близко. И, наконец, Дима.       Тут уже думать было не надо, нужны были только деньги, и они, благо, были. Антон целенаправленно пробился в отдел игрушек и конструкторов, где остановился перед высоким стеллажом, уставленным цветными коробками размером с приличный дорожный чемодан. Шаст помнил единственную полку в Диминой комнате, где среди книг и бумаг теснилось несколько похожих наборов, чуть менее внушительных и, судя по их потрёпанному виду, перекочевавших туда прямиком из детства. Стараясь не задерживаться, он снял с полки тяжёлую коробку с изображением Porsche 911 RSR и направился к кассе, старательно игнорируя восхищённо-завистливые взгляды мальчишек и их отцов. В отделе канцелярии царил такой же предпраздничный хаос. Едва удерживая все свои покупки, Антон выбрал несколько рулонов обёрточной бумаги с одинаковыми узорами, пару прочных пакетов, а на всякий случай прихватил ещё и рулон широкого скотча, мотки лент и ножницы, так как всë ещё не был уверен, что это найдётся дома. Затем он пулей вылетел из торгового центра и, втиснувшись в переполненный автобус, наконец поехал домой.       Сбросив гору покупок прямо на пол посреди гостиной, Шаст включил на телевизоре какой-то бессмысленный фильм, разложил перед собой рулоны бумаги, мотки лент, ножницы и рулон широкого скотча, отрезал ровный прямоугольник упаковки, стараясь её не порвать, положил коробку по центру и принялся заворачивать, тщательно приглаживая края, чтобы не было ни одной складки. Концы скрепил скотчем, и перевязал красной лентой, умудрившись завязать приличный бант. Потом пошло веселее. С каждым свёртком движения становились увереннее и Шаст даже стал вникать в происходившее на экране. Исключением стала лишь огромная коробка для Димы. Он, конечно, раскатал рулон бумаги с дурацким рисунком оленей, но в одиночку справиться с таким объёмом оказалось задачей почти непосильной : коробка норовила выскользнуть, а бумага рвалась на сгибах. Антон упёрся коленями, придерживал углы подбородком и кряхтел от натуги, но когда закончил, срастив края широким скотчем и перевязав всё толстой шёлковой лентой, получилось нечто монументальное, торжественное и безумно тяжёлое, а на полу этот свёрток выглядел как сундук с сокровищами. Когда всё было готово, он откинулся на локти, разглядывая разложенные перед ним семь разноцветных, разнокалиберных коробок. Руки были в мелких царапинах, на коленях прилипли обрывки скотча, а на полу валялись лоскуты обрезков.       Взгляд, скользнув по аккуратным свёрткам, зацепился за пустую гостиной, и Шастуну вдруг стало ясно, что квартира выглядит уж слишком безжизненно для кануна праздника. Он лениво поднялся с пола и направился в коридор, к большой антресоли, куда обычно сваливалось всё, что не имело постоянного пристанища или что рука не поднималась выбросить. Он ожидал найти там разве что пыльные чемоданы и пару старых сервизов, но, отодвинув коробку с елочными игрушками, которые, как он прекрасно знал, были чисто декоративными и никогда не вынимались из своей упаковки, пальцы наткнулись на несколько аккуратно свёрнутых пластиковых шнуров. Это были старые, добрые гирлянды с разноцветными лампочками-шариками, знакомые ему чуть ли не с самого детства – одни в виде длинных сосулек, другие просто прямые цветные нити. Они были убраны к самой стенке, будто кто-то всерьёз рассчитывал когда-нибудь снова ими воспользоваться, а рядом лежала картонная коробка с серебристым "дождиком", несколькими небьющимися шарами и даже маленькой искусственной ёлочкой, о существовании которой Антон давно забыл.       Процесс украшения занял у него добрый час и был лишён какого бы то ни было смысла или цветовой логики. Шаст накинул гирлянду-сосульку на портьеры у окна, заправив шнур так, чтобы его не было видно, длинную разноцветную нить растянул вдоль стены над телевизором, закрепив её остатками упаковочного скотча, а маленькую ёлочку водрузил на журнальный столик рядом со свёртками, украсив её "дождиком" и парой шаров. Когда он щёлкнул выключателем свет лампочек мягко заиграл на глянцевой упаковочной бумаге, отбросил на потолок причудливые переливающиеся тени и сделал пустое, холодное пространство чуть более похожим на настоящий дом, не на его абстрактное определение. В этот раз Шаст не хотел встречать бой курантов в чинном семейном кругу или на вечеринке в компании Арсения. Ему хотелось, чтобы этот момент наступил здесь и сейчас, в этот, казалось бы, самый неподходящий для праздника отрезок жизни. Чтобы оно и пришло поскорее, и закончилось пораньше, а в следующем году всë было координально иначе, без судов, "Лангбарда" и, если уж говорить до конца откровенно, подальше от родителей.

***

      На улице уже стемнело, и холод из стадии дискомфорта перешёл в откровенный ужас. Несмотря на это, Шаст продолжал стоять под подъездом, переминаясь с ноги на ногу и потирая окоченевшие ладони, время от времени счищая с огромного пакета свежий налёт снега. Дверь наконец отворилась, и наружу выпорхнула укутанная в огромный пуховик девочка лет десяти, оставив за собой щель. Антон успел ухватиться за холодную металлическую ручку и юркнуть внутрь, где его на мгновение окутала сухая, подъездная теплота. Он отряхнулся, сбрасывая с волос и плеч ещё не успевшие растаять снежинки, и окинул взглядом знакомое пространство с почтовыми ящиками. Лифт, к счастью, приехал практически сразу, Шаст втиснулся в кабину, прижав к себе пакет, и нажал кнопку, проверив время на телефоне – до Нового года оставалось ещё пять с половиной часов. Путь от створок лифта до двери он преодолевал нарочито медленно, стараясь успокоить учащённое сердцебиение. Остановившись, он сделал неглубокий вдох и нажал на звонок. Из-за двери донёсся короткий, электронный звук, и Антон замер, прислушиваясь к тишине квартиры, в которой он уже рисовал себе картину пустых, тёмных комнат. Шаст корил себя за привычку появляться у Позова без предупреждения – на пороге пансионной комнаты, или вот здесь, – а потом нервно гадать, застал ли он его вообще или тот уже погружён в какие-то свои дела, в которые Антон со пактом в руках явно не вписывается. Дверь открылась, и парень отступил на шаг, чтобы не оказаться слишком близко. В проёме застыл Дима, одетый в расстёгнутую до середины груди лёгкую куртку и уличную обувь. Было непонятно то ли он только что вернулся и не успел раздеться, проскользнув мимо Шаста в тот момент, пока он нарезал круги вокруг лавки в попытках согреться, то ли вот-вот собирался уйти. – Привет. – растеряно поздоровался Дима. Он смотрел на Антона широко открытыми глазами, словно пытаясь быстро пересчитать все возможные причины, по которым он мог стоять у его двери. – Я быстро! – выпалил Антон, сделав шаг вперёд и сократив дистанцию до дверного проёма. Воздух вырывался из груди короткими белыми клубами. – И ещё я придумал что хочу на Новый год. – Димина тёплая и немного недоумевающая улыбка сменилась тихим, сдавленным смешком. Он увидел, как Антон нервно переминается с ноги на ногу, и внезапно осознал бестактность ситуации – он всё ещё стоял в дверях, преграждая путь. – И что же это? – по-доброму хмыкнул он, наконец чуть шагая назад, чтобы освободить место. – Через порог не передают. – тут же отозвался Антон, уловив этот жест, и, не дожидаясь официального приглашения, переступил одной ногой через порог и водрузил огромный пакет на пол в прихожей, но Дима этого манёвра, кажется, даже не заметил, его внимание всё ещё было приковано к сияющему от холода и волнения лицу гостя.       Антон смотрел на Позова – на его улыбку, на тёплые, чуть растерянные глаза и пытался подобрать какие-то слова поздравления или объяснения. Как назло, именно в этот момент все фразы, шутки, и вообще всё, что можно вербализовать, свернулось в один маленький, твёрдый и совершенно логичный, в его голове, шаг. Холодные от мороза пальцы вцепились в складку чужой куртки у плеча, другая притянула к себе за расстегнутую еë часть и он поцеловал. Это было простое, прямое и очень конкретное действие, которое потом нельзя будет оправдать тем, что он подскользнулся и это произошло случайно. Его всë ещё холодные губы коснулись Диминых, теплых, мягких и совершенно неподвижных от секундного шока. Поцелуй длился всего мгновение, может два, не больше. В нём не было ни страсти, ни требования, ни даже особой нежности, у Шаста будуто на лбу было написано : "Я просто так захотел". Антон отстранился первым, опустив руки, отступил на полшага, ровно настолько, чтобы снова видеть всё лицо Димы. Сердце колотилось где-то в районе горла, но внешне он был почти спокоен, лишь дыхание стало чуть чаще. Он смотрел прямо перед собой, готовый принять любой возможный ответ, хотя Позов всë ещё стоял не двигаясь. Его улыбка исчезла, но лицо не исказилось ни отвращением, ни гневом, на нём застыло выражение глубокого, абсолютного изумления. Он медленно, почти издевательски медленно, поднёс кончики пальцев к своим губам, как бы проверяя реальность только что случившегося. Ясный и невероятно сосредоточенный взгляд, медленно поднялся с губ Антона на его глаза. Широко, почти до ушей улыбнувшись, Антон развернулся и зашагал обратно по коридору к лифту. Шаги по каменному полу отдавались звонким, быстрым эхом, он двигался с такой лёгкостью, будто только что услышал лучшую новость в своей жизни. – Антон! – позвал его вслед голос Димы, он окликнул его не из прихожей, а уже выглянув в коридор. Шастун на секунду замер у лифта, уже нажав кнопку и обернулся встретившись взглядом с Позовым, который стоял в светлом прямоугольнике двери, и его лицо снова озарила та же безудержная, счастливая улыбка. – С наступающим, Димка! – крикнул он, и его голос гулко разнёсся по пустому пространству лестничной клетки. Поймав шелестящее движение створок открывающегося лифта, он шагнул внутрь и скрылся из поля зрения, оставив Позова одного в дверном проёме.       Шаст шагал по заснеженным улицам, совершенно не заботясь о морозе и онемевших пальцах. Мысль о последствиях попыталась было пробиться сквозь пелену восторга и затуманенный эмоциями мозг, но он отмахнулся от всех возникающих вопросов. Не сейчас. Эту дверь он уже открыл, переступил через порог, и закрывать её обратно или стоять на пороге не было ни малейшего желания. Завтра будет завтра, будет утро после Нового года, разговоры или молчание, появятся новые правила или они вернутся к старым, а сейчас до этого не было никакого дела.       Он дошëл до подъезда, и даже его унылый интерьер не смог омрачить настроения. Уже дома, переодевшись в чистое, Шаст включил свет, и разноцветные огоньки гирлянд замигали всеми мыслемыми и немыслемыми цветами. Он упал на диван, глядя на мерцающие огоньки и не жалел ни о чём. Ни о поцелуе, ни о том, что сбежал, не дожидаясь ответа. Всё было так, как должно было быть. Чувство абсолютной уверенности в правильности своего поступка, было, пожалуй, самым главным подарком этого вечера. Шаст ещё долго пребывал в странном, светлом состоянии, когда обычные дела делаются сами собой, на автомате. Он разогрел себе остатки еды, включил рождественские эпизоды "Гриффинов", устроился на полу рядом с кофейным столиком и принялся собирать старый, найденый в Роминой квартире конструктор, который предназначался на его день рождения. Пальцы быстро находили нужные детали, мысли были заняты не столько схемой сборки, сколько повторяющимся эхом всего, что случилось за последние часы, от чего улыбка то и дело появлялась сама собой. Антон как раз пытался втиснуть хитроумную деталь на положенное ей место, когда раздался звонок в дверь. Звук был неожиданно резким и чётким, заставив его вздрогнуть и выпустить из рук маленький пластиковый элемент. Шаст обернулся в сторону коридора, ожидая, что звонок повторится или окажется игрой воображения, но в коридоре снова воцарилась тишина и парень решил, что звонок ему почудился, был отголоском слишком насыщенного дня или просто звуком из соседней квартиры, искажённый акустикой панельных стен. Деталька, которую он искал, нашлась под столом, и он снова погрузился в процесс.       Не прошло и пяти минут, как звонок повторился. На этот раз точно прозвучали два коротких гудка, которые уже нельзя было списать на воображение или соседские дела. Он шустро поднялся, отряхнул ладони от невидимой пыли и направился в прихожую, на ходу пытаясь перебрать в уме всех возможных визитёров. Мысль, что за дверью может стоять Дима, промелькнула и тут же была отброшена как слишком фантастическая. Он подошёл к глазку и, скосив глаз, попытался разглядеть фигуру в тускло освещённом пространстве подъезда. Действительно Дима. Антон, почти не веря своим глазам, судорожно провернул ручку и распахнул дверь, уставившись на фигуру Позова, который при свете яркой лампочки в подъезде держал в руках небольшой пакет. – Ты что, мое новогоднее чудо? – удивленно спросил Шаст неудосужевшись поздороваться. Дима негромко рассмеялся. – Я тебе подарок принëс. – сказал он, слегка кивнув подбородком в сторону пакета и делая едва заметное движение, будто собираясь протянуть его. Антон автоматически потянулся в ответ, пальцы почти коснулись пластиковой ручки, Дима плавно отвёл руку назад, оставив парня с пустыми руками. Шастун поднял на него удивлённый, слегка растеряный взгляд. – Через порог не передают. – хитро улыбнулся он, сделал шаг вперёд, и не дав Антону опомниться или отреагировать, поцеловал его, одной рукой хватая за плечо. Этот поцелуй был совсем не похож на первый, в нём не было драмы, которой в "Лангбарде" и так полно, или невероятной страстной глубины, была простая радость и лёгкая, юношеская нежность. Когда Дима отстранился его глаза сияли тем же блеском, что и секунду назад. На губах играла счастливая улыбка, он всё ещё держал в руке пакет с подарком и внимательно смотрел на Антона. – Останешься? – в голосе, поверх изумления, зазвучал интерес. – Да. – отозвалая Позов без промедления, как будто этот ответ был единственно возможным, и тут же принялся стягивать с себя куртку, наконец-то вручая Антону подарочный пакет, который внезапно стал никому из них неинтересен.       Парни переместились в гостиную, где всë еще мигали разноцветные огоньки гирлянд, а на телевизоре продолжали болтать нарисованные герои. Антон потянулся к серванту и извлёк оттуда бутылку неприлично дорого отцовского шампанского, разлил искрящуюся жидкость по двум высоким бокалам, в то время как Дима удобно устроившись на ковре, с интересом принялся разбираться в разбросанных деталях недособранного конструктора и вскоре на журнальном столике уже красовался небольшой, но вполне узнаваемый космический корабль. Антон вручил Позову джойстик и запустил на приставке какую-то бессмысленную, весёлую аркаду. – Ты вообще планировал сегодня к Арсению ехать? – спросил он, уже освоив азы управления, в перерыве между виртуальными сражениями. – Вообще-то да, – честно признался он, отхлёбывая шампанское. – Просто как-то не сложилось. А ты? К друзьям? – Тоже, как выяснилось, не сложилось, – с усмешкой ответил Дима и взглянул на часы. – Антош. – позвал он почти шёпотом. – Ау? – отозвался Шаст, отрываясь от экрана. – С Новым годом. – сказал он, глядя прямо в глаза. Антон посмотрел на часы на стене, потом на собеседника, и лицо озарила безудержная и счастливая улыбка, которую он уже не пытался скрывать. – С Новым годом, Димка. – ответил он и, отставив бокал, потянулся чтобы поцеловать его снова.