Синдром наваждения

В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и притом в такой степени, что индивид очень легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному.

Зигмунд Фрейд

– Да вы же гуманитарии, а не инвалиды. – вздохнула женщина, снова и снова потряхивая перед классом стопкой тетрадей. До звонка оставалось минут пятнадцать, не больше, разбор контрольной тянулся уже добрых полчаса и у ребят теплилась надежда, что времени на решение задач уже не останется.       Антон водил рассеянным взглядом по доске, испещрённой меловыми строчками работы над ошибками, и, подпирая голову рукой, думал о ровно выведенной в его тетради четвёрке с минусом. Принципа этих "плюсов" и "минусов" он никогда не понимал – в журнал они не шли, а существовали, видимо, исключительно для того, чтобы держать учеников в состоянии перманентной недооценённости, не давая им ни порадоваться оценке, ни на неё же пожаловаться. На последнем уроке все изнывали от скуки, накопившейся усталости и подступающего голода, а кто-то, сидевший совсем рядом, вздохнул так громко и выразительно, что Виктория Юрьевна даже оторвалась от своего монолога и на несколько секунд уставилась на провинившегося. Шаст, воспользовавшись паузой, подумал о предстоящей поездке на свадьбу и даже невольно улыбнулся : пропустит несколько учебных дней, вернётся как раз к выходным, а там уже начнётся предновогодняя суета и подготовка к балу, из-за которой все начнут массово прогуливать. Правда, сначала придётся провести время с родителями, но те, скорее всего, будут всёцело поглощены либо молодожёнами, либо общением с другими гостями, так что он окажется предоставлен сам себе и совершенно этим не огорчён. – Дай, – прошипел Арсений, тычась в его бок и пытаясь вытащить из-под локтя тетрадь. – Я третий номер не переписал. – Шаст удивлённо перевёл взгляд сначала на друга, а потом обратно на доску. И та, к его изумлению, была чистой, правда с ещё заметными разводами от тряпки. Он даже не заметил, когда это произошло, хотя всё последнее время, казалось бы, смотрел прямо на неё.       Звонок прозвенел громко и, кажется, на минуту раньше положенного. Виктория Юрьевна, на полуслове оборвав фразу о важности подготовки и проверки, с неохотой кивнула в сторону двери и класс подорвался с мест, раздался грохот отодвигаемых стульев, громыхание молний на рюкзаках, сдавленный смех и перешёптывания. Никто уже не слушал домашнее задание – все прощались и выбегали из кабинета. В коридоре моментально образовалась пробка, все торопились и все одновременно, создавая у двери класса настоящую давку. Антона толкнули в спину, кто-то наступил на кроссовок, и почти сразу прозвучал чей-то раздражённый возглас : "Да пройди уже!". Толпа медленно поползла по главному коридору к двустворчатым дверям столовой. Там сегодня было особенно шумно, пахло тушёной капустой, комбижиром и сладким компотом, который кто-то уже успел пролить на белую рубашку. После нудного урока гул голосов и звон посуды действовал почти гипнотически. Антон, отодвигая тарелку с уже бесформенной котлетой, смотрел, как Арсений разбирает свой гарнир на составные части, а Слава, сидя напротив, не глядя ест суп. – Я это, — сказал Шаст, отломив кусок чёрствого хлеба. – Уезжаю. – Арсений замер с вилкой на полпути ко рту. – Куда это? – На свадьбу, – вздохнул он, отвлекаясь от хлеба. – Хуй знает к кому, если честно. – О, – протянул Гаус, наконец отрываясь от тарелки. – Прям настоящая свадьба? С фраками, кринолинами и драками? – Что за слово вообще? – непонимающе усмехнулся Антон. – Но торт точно будет. – Завидую, – с чувством сказал Арсений. – Хоть вырвешься из этой, — он оглядел столовую, полную одинаковых лиц в одинаковой форме. – Пизды. – Не завидую, – возразил Вяч. – Тебя либо будут кому-то сватать, либо спрашивать нашёл ли ты невесту. – скривился он, поворачиваясь в сторону окна. – Не преувеличивай, — пожал плечами Антон. – Найду чем заняться. – Арсений внезапно фыркнул. – Ну, хоть поешь нормально. – он ткнул вилкой в свою котлету. – А то в последнее время что-то совсем хуйня. – Ладно, – Шастун хлопнул друга по плечу. – Пойду вещи собирать, заходите если что.       Он поднялся, оставив почти полную тарелку и проходя между столами, ловил обрывки чужих разговоров – об уроках, выходных и прочих радостях. Сейчас он вынырнет из этого потока, а через несколько дней вернётся, и всё будет так же – те же котлеты, те же разговоры и те же лица. Коридор к комнате был пуст и освещён тусклым светом. За дверью царил привычный, слегка запущенный порядок : книга на тумбочке, наброшенная на стул кофта. Антон сел на кровать и огляделся, обираться было недолго – футболка, джинсы, тёплая кофта на случай мороза и зарядка. Все вещи легко уместятся в рюкзак и зачем он ушёл так рано было непонятно.       После того как затихли последние шаги в коридоре, Антон наконец оторвался от тетради, запихивая её в полку к остальным и глядя в витражное окно. Пару минут он сидел неподвижно, смотря как кроны деревьев покачиваютмя от лёгких порывов ветра, затем погасил верхний свет, оставив только тусклый луч от настольной лампы, и лёг на кровать, уставившись в потолок, где узоры трещин складывались в бессмысленные карты. Мысли лениво кружились вокруг предстоящей поездки, не было ничего конкретного или тревожного, просто абстрактное "завтра в Москву" и совсем скоро сознание утонуло в тяжёлой, безвидной дремоте.       Вырвала его из небытия не мелодия будильника, а настойчивая вибрация где-то в районе подушки. Антон, не открывая глаз, сонно нащупал телефон и поднёс к лицу, где ослепительный свет экрана врезался в сетчатку, выхватывая из темноты контакт звонившего. "Что ему надо?" – мелькнула глупая, сонная мысль, мелькнула и испарилась, уступая место пониманию, что звонок в это время не сулит ничего хорошего. – Алло? – Антон? – в трубке раздался знакомый, вечно озабоченный баритон Николая. – Ты где? Я у главных ворот уже двадцать минут стою. Договаривались в полвторого. У тебя всë нормально? – Антон сел на кровати, и мрак комнаты поплыл перед глазам. Когда договаривались на полвторого? – Когда, – он заставил себя говорить, выдавливая слова сквозь одеревеневшие губы. – Мы разве договаривались? Я думал утром как-нибудь. – в трубке послышался тяжёлый, усталый вздох, потом щелчок зажигалки. Шаст не знал, что он курит. – Твой отец лично всё обговорил. Чтобы к десяти утра всë успеть, нужно сейчас выезжать. Ты что, не в курсе? – "лично обговорил, предупредил". Антон стиснул телефон так, что пальцы заболели. Предупредил, конечно. Снова решил за него, а теперь водитель стоит на морозе и ждёт, а он, как идиот, сладко спит, потому что отец даже не потрудился осведомить сына о планах его перемещения. – Я проспал, – хрипло сказал он, и это была чистая правда, только проспал он не будильник, а всю ответственность, которую за него давно взяли на себя другие. – Сейчас, пять минут. – Да не торопись, успеем, – в голосе мужчины прозвучало облегчение. – Я подожду. – Иду. – буркнул Антон и отключился.       Он резко встал, нащупал выключатель и резкий свет больно ударил в глаза. Рюкзак уже стоял собранный, он дёрнул молнию, закинул внутрь пачку сигарет, потом сунул туда же телефон и пауэрбанк. Одевался на автомате, паралельно заправляя кровать и проверяя время. Потом щёлкнул выключателем, погрузив комнату в темноту и вышел в коридор заперев дверь. Едва выскочив из парадных дверей пансиона, он рванул по расчищенной, подёрнутой инеем дорожке к воротам, где под фонарём мерцали габаритные огни чёрной машины. Из тени, отбрасываемой глухой кирпичной стеной учебного корпуса, отделилась фигура. Дима стоял закутавшись в свитер и спрятав руки в карманы джинс. Судя по тому, как он вышел из-за угла, он направлялся от дальнего выхода, где была курилка, либо просто вышел подышать перед сном. На его лице, освещённом жёлтым светом фонаря, застыло недоумение, быстро сменившееся настороженностью. – Шаст, – голос, слегка приглушённый ночной тишиной и ветром, прозвучал резко, нарушая покой двора. – Ты куда так поздно? Что случилось? – Антон, пробегая всего в трёх шагах от него, лишь мельком метнул в его сторону виноватый взгляд. Он не мог остановиться даже если бы захотел. Машина ждала, часики тикали, отец, наверное, уже звонил водителю с вопросом. В голове было одно : бежать, бежать, бежать. Потому что прилетит потом не ему, а чтобы за его промашки получали другие люди хотелось меньше всего. – Надо бежать, все норм! – выкрикнул он на ходу, слова сбились в бессвязный комок, унесённый порывом ветра, он даже не был уверен, что Дима расслышал. Антон махнул странным жестом в его сторону который должен был означать и "привет", и " не волнуйся", и "отстань" одновременно.       Дима стоял, как вкопанный, и смотрел вслед, видел, как Шаст подбежал к машине, рванул дверцу и буквально ввалился на заднее сиденье. Дверь захлопнулась, фары ярко брызнули светом, осветив фасад здания и следы его недавнего бега. Машина резко тронулась с места, развернулась и скрылась за воротами, растворившись в чёрной пасти ночной дороги. Позов медленно вынул руки из карманов, достал портсигар, потом, передумав, сунул обратно и постоял, глядя в пустоту, куда только что исчезли красные огни стоп-сигналов до тех пор, пока телефон не завибрировал от пришедшего сообщения.

***

      Антон нервно дёргал ногой, поправляя узкий, душащий галстук и разглаживая ладонью подол тёмно-зелёного, согласно дресс-коду, пиджака, купленного буквально полтора часа назад. Водитель время от времени бросал на него обеспокоенные взгляды, но молчал, четко улавливая, как от Шастуна-старшего, сидевшего рядом с женой, через спинку сиденья исходит давящее молчание и взгляд, которым, казалось, можно было прожечь сталь, не то что обивку сидушек. Было всего девять утра, а Антон чувствовал, будто уже прожил целый день, выполнив все мыслимые и немыслимые поручения, и теперь оставалось лишь ждать начала мероприятия, чтобы вежливо поулыбаться отдалённо знакомым людям и где-то к середине торжества незаметно слинять. Мама безостановочно лепетала что-то о тёте Вере, о её новом муже, о том, какие отвратительные платья они выбрали для подружек невесты и как неудачно подобрали цветовую гамму. Отец редко кивал, проводил рукой по безупречно уложенным волосам и тяжело вздыхал каждый раз, когда машина останавливалась на светофоре, будто это было для него личным оскорблениеи. Шаст, не желая вникать во всю эту демагогию, достал телефон и уткнулся в бесконечную ленту социальных сетей, пытаясь одной лишь силой воли отогнать накатывающую сонную одурь.       Примерно через полчаса машина наконец замерла на парковочном месте. Антон поднял взгляд от экрана и удивлённо распахнул глаза, поворачиваясь сначала к окну, а потом к Николаю. Тот лишь многозначительно пожал плечами и ринулся открывать двери, паралельно выгружая сумки. Шаст ожидал увидеть ЗАГС, помпезный банкетный зал, или даже купола церкви, но перед ним красовалось бетонное здание аэропорта, с полупустой парковкой и вереницей людей, снующих туда-сюда с чемоданами на колёсиках, как муравьи в гигантском муравейнике. – Куда мы летим? – непонимающе поинтересовался Антон, глядя вслед уже уезжающей чёрной машине, которая растворялась в потоке. – В Питер, – с нескрываемым раздражением вздохнула мать, поправляя манжеты на своём элегантном шёлковом платье. – Не стой столбом, Антоша, у нас вылет через сорок минут, пойдëм.       Парень последовал за родителями вглубь аэропорта, больше не задавая вопросов. В Питер, значит в Питер. Посадочные талоны, как выяснилось, были у них уже на руках, досмотр они проходили в отдельной, пустой от очередей зоне и было даже как-то приятно вырваться из привычного ритма жизни. Шаст, чуть нахмурившись, наблюдал, как его рюкзак выезжает из туннеля сканера, а на мониторе оператора отчётливо проступал знакомый прямоугольный силуэт пачки сигарет. На паспортном контроле сотрудница в форме как-то особенно пристально, совсем не по-доброму, на него посмотрела, бегая взглядом по лицу, глазам, красным от недосыпа, по тёмным, глубоким синякам под ними, а затем оценивая в целом идеальный образ в строгом костюме. Было заметно, как её взгляд скользнул на безупречный костюм отца и дорогое платье матери, после чего она наконец вернула паспорта, и они двинулись дальше, к выходу на посадку.       Бизнес-класс оказался почти пустым, кроме них троих видимо, никому больше не было нужды тратить баснословные деньги ради полуторачасового перелёта. Шаст в этом смысла тоже не видел, но, как говорится, было грех жаловаться – места было много, кожаные кресла невероятно удобные, а пространства для ног хватало с избытком, так что не придётся, как в экономе, всю дорогу упираться коленками в впереди стоящее сиденье. Самолёт оторвался от земли легко преодолевая тяжесть. За иллюминатором мелькнули зелёные пятна лесов, а затем всё слилось в сплошную белую пелену облаков, и мир исчез, оставив только равномерный гул двигателей. Антон откинулся в кресле и мягкое сиденье сразу обволакло усталое тело, сознание уже уплывало куда-то далеко, увлекаемое волной накопившегося напряжения и недосыпа. Через узкий проход сидели родители и никак не умолкали. Их разговор был негромкими, но в тишине салона каждое слово отдавалось с противоестественной чёткостью. – И я всё-таки позвонила Людмиле, – говорила Майя, поправляя складку на пледе, выданном стюардессой. – Сказала, что мы не сможем заехать. Конечно, обидится, но что поделать, совещание в шесть, а из "Домодедово" в центр ехать в это время – самоубийство. – Совещание можно было перенести. – прозвучал спокойный, слегка усталый голос отца. – Андрюш, ну что ты, это же Копылов. Ты же знаешь, он человек формальный. "Или в шесть, или никогда" – буквально так и сказал, мы и так из-за этой свадьбы график сдвинули. – Антон слушал сквозь нарастающую дремоту. Слова "совещание", "Копылов", "график" были настолько от него далеки, что даже успокаивали. Они говорили о деньгах, о времени, снова о деньгах – обо всём, кроме того, что происходило прямо сейчас, видимо совсем не думая о том что они летят на свадьбу к родственнице, которую, кажется, никто на самом деле не хотел видеть. – Ты взял документы по швейцарскому счету? – спросила женщина, переходя на более тихий, деловитый тон. – Всё в портфеле. Подпишет сегодня вечером. Мне Федоров уже подтвердил. – Хорошо. Только смотри, чтобы опять не было этих задержек с переводом. В прошлый раз ждали две недели. – В этот раз не будет. – он откинул подлокотник и глянул в иллюминатор. – Если уедем после росписи, то к концу фотосессии как раз успеем. – разговор тек плавно, никаких вопросов друг к другу о самочувствии, никаких слов об Антоне. Эта мысль, вместо того чтобы ранить, принесла странное облегчение. – Интересно, они в том же зале в "Астории" банкет устраивают? – Майя поспешила сменить тему, в голосе прозвучала светская критика. – Мне кажется, это уже старомодно. – Вера сама не первой свежести. – хмыкнул мужчина. – Хватит уже. – беззлобно фыркнула Майя. – Её новый муж, кто он там, – она прикрыла глаза. – Хирург, вроде? Он же, наверное, и оплачивает. Для него это и правда статус.       Голоса родителей смешивались с гулом самолёта, превращаясь в единый, убаюкивающий шум, слова постепенно теряли смысл, становясь просто звуками. Антон сделал последнее усилие чтобы перевести взгляд на иллюминатор. Там по-прежнему была слепая белизна, ни земли, ни неба, только бесконечная, однородная пелена. Сознание окончательно отключилось, отпустив последнюю нить. Голова непроизвольно склонилась набок, к холодному пластику иллюминатора. Он уснул под аккомпанемент ровного гула турбин и спокойного разговора родителей, которые, даже не заметив его погружения в сон, продолжали обсуждать счета, встречи и рестораны, паря в облаках где-то над реальностью, в которой их сыну снились, наверное, совсем другие края.

***

      Самолёт коснулся посадочной полосы сменяя гул нарастающим рёвом реверса. Антон вздрогнул и открыл глаза, за окном уже мелькали серые бетонные стены ангаров и мокрый от дождя асфальт. В салоне погас свет, раздался привычный щелчок расстёгиваемых ремней и они все вместе прошли к выходу первыми, даже не оглянувшись спустились по трапу в сырой, промозглый воздух Петербурга. А у служебного выхода их уже ждала машина – безупречно чистый, почти блестящий седан с тонированными стёклами. Рядом стоял незнакомый водитель в форменной куртке, с непроницаемым лицом и табличкой "Шастун". – Добро пожаловать. – произнёс он, чуть кивнув. – пока он возился с багажным отделением, из салона передней пассажирской двери вышел ещё один мужчина, помоложе, в строгом костюме. В руках у него были два огромных, искусно составленных букета из белых роз и лилий, от которых в сыром воздухе поплыл тяжёлый, сладковатый запах, а также две аккуратные коробки в серебристой упаковке с атласными бантами. – Для молодожен, как вы и просили. – тихо, но чётко сказал молодой человек, вручая букеты и коробки отцу. Тот принял их с тем же видом, с каким принимал важные документы, как нечто само собой разумеющееся, а Майя лишь поправила бант на одной из коробок, кивнув : "Замечательно". Антон наблюдал за этим прислонившись к холодному борту машины. Все это было очень красиво и, вероятнее всего, очень дорого, но его радовало что не придется тратить время на то, чтобы ездить куда-то за подарками и тесниться в не особо просторном салоне автомобиля. Для родителей это был просто следующий пункт в списке : прибыть – вручить – отбыть. Для него, честно говоря, тоже. – Садитесь, пожалуйста, – сказал водитель, открывая заднюю дверь. – Торжественная регистрация назначена на двенадцать тридцать.       Они снова загрузились в салон. На этот раз запах был смесью кожи, автомобильного освежителя и всё того же навязчивого аромата роз, лежащих на откидном столике между сиденьями. Машина тронулась плавно, беззвучно выскользнув на загруженную трассу. Шаст смотрел в окно на проплывающие серые фасады петербургских домов, на мокрые от дождя крыши и спешащих куда-то людей. Скоро будет ЗАГС, потом банкет, потом, хочется верить, обратный рейс. Рука непроизвольно нащупала в кармане куртки прямоугольник сигаретной пачки.       Регистрация прошла гладко, торжественно и, к счастью, быстро. Помпезный зал с колоннами, торжественный голос регистратора, читающей стандартные слова о любви и верности начали раздражать практически сразу, Тётя Вера в пышном платье улыбалась напряжённо, а её новый муж выглядел в смокинге неловко, и то и дело поправлял очки. Родители Антона стояли с безупречными, светскими улыбками, а он рядом с ними, с таким же в меру счастливым лицом. В нужный момент они подошли, вручили цветы и подарки, обменялись парой фраз. Всё было так быстро и гладко, что даже дарило надежду на такое же скорое завершение мероприятия. – Нам, к сожалению, надо отлучиться. – сказал отец, едва отставив бокал, его голос прозвучал с почти безупречной нотой сожаления. – Нужно закончить с одним документом, но мы скоро вернëмся. – Майя тут же поддержала его, покачав головой с таким сокрушённым видом, будто речь шла о вынужденном расставании на годы. – Да, дорогая, – этот её тон был явно отточенным на сотнях светских раутов и Шаст то и дело поражалась, как у них выходило так искренне заговаривать всем зубы. – Мы сами не рады. – тëтя Вера замахала руками, и в её широко распахнутых, честных глазах мелькнула неподдельная грусть. – Конечно, конечно, работа! – в её глазах мелькнуло разочарование, она, видимо, правда была расстроена их отъездом. – Даже на денëк вас в покое не оставят! – родители произнесли ещё несколько ничего не значащих любезностей и, виртуозно лавируя между гостями, направились к выходу. Антон, почти отбиваясь от разговоров и смеха, поспешил за ними сквозь пеструю толпу. – Отец! – выкрикнул Шаст, когда расстояние сократилось. Он никогда не называл его так в лицо, но сейчас это вырвалось само, ещё и так громко, что Андрей замер на месте. – Да? – мужчина обернулся, на лице на мгновение отразилось самое настоящее удивление. – Точно, – его взгляд прояснился, он театрально шлёпнул себя ладонью по лбу, расстегнул дипломат и, немного покопавшись внутри, извлёк оттуда новенькую, глянцевую банковскую карту. – Держи. – он протянул её сыну жестом, которым обычно вручают визитки. – На твои личные расходы. – Антон, на секунду опешив, автоматически взял пластик. – Спасибо. – находясь в недоумении парень хлопнул глазами совершенно не понимая к чему это вообще было : у него уже была карта, которую они исправно пополняли, зачем вторая? – Я хотел спросить, мы остаемся здесь ночевать? – мужчина почему-то улыбнулся. – Да, в отеле "Гельвеция", там уже забронировано два номера. – он бросил беглый взгляд на часы на запястье, и его лицо снова стало серьёзным и деловым. – Мне пора, – мужчина внимательно глянул на сына, рассматривая пиджак и галстук. – Прояви себя достойно. – дождавшись кивка со стороны Антона он зашагал прочь.       Родители уехали на той же синей машине, исчезнув в потоке автомобилей. Шаст остался стоять на сырых ступенях ЗАГСа, один, неудобном пиджаке и с чувством странной свободы, он зашёл за угол здания, в глухой, заваленный ящиками от цветов тупичок и достал, наконец, сигарету. Первая затяжка показалась ему лучшим за всю поездку вкусом, запросто перебивая и брускетты на фуршете и мятный леденец в авто. Он прислонился к холодной кирпичной стене и смотрел, как дым тает в промозглом питерском воздухе. Город и в самом деле был красивым, а гости источали такой восторг и радость, что по всем законам приличия следовало бы ею заразиться. Антон пытался, но думал все равно о "Лангбарде".       Даже не о суде, а о самом факте существования этого места : о сером здании, перестроенном из дореволюционной гостиницы, о замкнутом, как колодец, внутреннем дворике, глухой стене леса, которая всегда стояла за окном, и летом и зимой. Парадокс, от которого сводило скулы, заключался в том, что дышалось в тех стенах легче, чем здесь. Там всё было своё, до тошноты знакомое и потому противное, там оставались Арсений и Слава, вся его скомканная и убогая жизнь, умещавшаяся в несколько квадратных метрах комнаты. И, конечно, там был Позов. Не будь его там может, и возвращаться бы не хотелось. Антон хмурился, стряхивая пепел с сигареты на мокрый асфальт. Если уж быть до конца честным, то и всей этой каши с расследованием не было бы, не появись в его жизни этот психолог. Это ведь Диму, а не его, черт дёрнул лезть в архив и копаться в старых бумагах. Прислонившись к холодной стене, он вынырнул из-за угла проверяя не ищет ли его тётя Вера или кто-нибудь из гостей, и достал телефон, открыл переписку с Димой, и палец замер над клавиатурой. Несколько раз он начинал набирать что-то длинное, объяснительное, но все фразы рассыпались. "Я тебя не винию" – больше ничего не выходит. А за что, собственно, винить? Дима не был виноват ни в гибели Ромы, ни в происходившем и происходящем. Он был, по сути, посторонним, втянутым в эту историю по воле случая и собственного, непонятного Антону упрямства. Он даже не знал о Роме, пока сам Шаст не притащил к нему свой груз. Парень задержал палец на экране, стёр набранные слова, сунул телефон обратно в карман и выдохнул глядя куда-то вверх.       Потом была фотосессия. Молодожёнов, родственников, гостей – всех строили, рассаживали, заставляли улыбаться в объектив профессионального фотоапарата. Антона поставили почти в самый центр, рядом с какими-то малознакомыми людьми, которые, впрочем, выглядели не особенно довольными и он их прекрасно понимал. Наконец, растянутая вереница такси и личных машин повезла всех в банкетный зал. Это оказалась не "Астория", а какой-то новомодный лофт с кирпичными стенами, голыми балками под потолком и огромными панорамными окнами, из которых открывался вид на свинцовую гладь Невы. Внутри уже гремела разогревающая гостей музыка, сверкали хрустальные бокалы на длинных столах, и воздух гудел от нарастающего гула десятков голосов. Антон переступил порог, и на него обрушилась волна тепла, запахов дорогой еды и всеобщего веселья. Теперь предстояло провести несколько часов в самом центре этого праздника.       Зал был огромным, шумным и натужно-праздничным. Воздух гудел от смеси музыки, звона посуды и перекрывающих друг друга голосов. Антон, получив от распорядителя карточку со своим местом, пробирался сквозь толпу нарядных гостей, чувствуя, как на него то и дело бросают беглые, оценивающие взгляды. Его столик оказался недалеко от молодожён, а за ним сидели какие-то дальние родственники и коллеги жениха, уже оживлённо обсуждавшие что-то своё. Он молча опустился на стул, поставил перед собой карточку и огляделся. Помещение и правда напоминало лофт : высокий потолок с чёрными вентиляционными трубами, стены из неоштукатуренного кирпича, повсюду какие-то индустриальные светильники и стилизованные под старину лампы Эдисона. Длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, ломились от изысканных закусок и хрусталя, а в центре, под огромной инсталляцией из живых цветов и светящихся шаров, возвышался стол молодожёнов. Тётя Вера, уже сняв фату, что-то оживлённо говорила, а её новоиспечённый муж кивал, приобнимая её за талию. Шаст перевёл взгляд дальше. В глубине зала была установлена диджейская аппаратура, за пультом стоял молодой человек в наушниках, спиной к залу, ритмично покачивающийся в такт музыке. Спина была знакомой, мужчина в чёрной футболке с каким-то нечитаемым принтом вызвал у Антона интерес, впрочем диджеи все на одно лицо, тем более в полумраке. Он отвернулся, взял со стола стакан с водой и сделал большой глоток, пытаясь заглушить нарастающее чувство отчуждения.       Целый час Шаст наедался холодными закусками и тёплыми салатами, слушая бесконечную вереницу тостов и поздравлений, которые сливались в один сентиментальный гул. Когда есть уже было физически невозможно, а желание провалиться сквозь землю достигло своего пика, он наконец позволил себе дотянуться до хрустального фужера и налить в него шампанского, просто чтобы занять руки и иметь повод не встречаться ни с кем взглядом. – Привет, – раздался лёгкий, слегка высокомерный женский голос совсем рядом, и на соседний стул, с которого только что сорвалась в танец сестра невесты, бесцеремонно опустилась девушка. – Алиса. – представилась она, протянув через стол худую, изящную руку, увешанную массивными серебряными кольцами с тёмными камнями и тонкими, позванивающими при движении браслетами. – Антон, – отозвался он, пожав её прохладные пальцы и на миг поймав её пристальный, оценивающий взгляд, в котором читалось не праздное любопытство, а что-то более заинтересованное. – Рад знакомству. – девушка кивнула, схватила со стола наполовину опустевшую бутылку шампанского и ловко долила остатки в какой-то пустой бокал. – Ты со стороны невесты? – поинтересовалась она, сделав пару небрежных глотков, глаза продолжали изучать его лицо, скользя по синякам под глазами и неестественно прямому воротнику рубашки. Шаст на секунду замялся, затем, повторяя её движение больше для вида, отпил из своего бокала. Игристая кислинка ударила в язык. – Да. – ответил он наконец. – А ты? – Алиса поставила свой бокал на стол и уставилась на Антона. – Невесты, значит. А ты от родителей скрываешься, судя по всему. – заявила она. Шастун сдержался чтобы не рассмеяться. – С чего ты взяла? – парировал он, стараясь, чтобы в тоне не прозвучало ничего, кроме вежливого любопытства. – По осанке. Сидишь как на допросе, и глазки бегают, будто ищешь запасной выход. – она улыбнулась, и в её улыбке была удивительная ему хищная симпатия. – Я со стороны жениха. Мой отец оперировал его отца год назад. Теперь мы почти что родственники по медицинскому несчастью. Забавно, не правда ли? – Антон кивнул, не находя, что ответить на эту циничную шутку. Он перевёл взгляд на стол молодожёнов, ища спасения хотя бы там. – Ты в Петербурге часто бываешь? – не отступала Алиса, запуская тонкие пальцы в свои тёмные волосы. – Видно что ты не местный. – Шаст даже не понял был это комплимент или оскорбление. – Нет, первый раз. – честно ответил он. – Жаль. Я бы могла показать места, куда не водят туристов. Но, полагаю, тебе сейчас не до экскурсий. – Антон уже мысленно прокручивал варианты побега, взгляд скользнул за спину Алисы, в сторону диджейской установки. Парень в наушниках повернулся, чтобы что-то подкрутить, и свет софита на мгновение упал ему прямо в лицо. Чёткий профиль, знакомый подбородок и чуть кривая улыбка, которую он очень хорошо помнил. Серëжа, который два года назад сбежал, и с котором его так страстно сравнивал Артëм. Он так радостно заулыбался, что собеседница даже хмыкнула. – Знаешь, – сказал Антон оживляясь и делая вид, что только что что-то вспомнил. – Кажется этот парень на тебя глаз положил. Он, вон, совсем один за тем столиком сидит и явно скучает. – он замолк и отпил ещё. – Симпатичный вроде. – Алиса подняла бровь, явно удивлённая такой внезапной социальной активностью с его стороны, потом обернулась, следуя за его взглядом, который он устремил на случайного парня в дальнем углу. – А ты прав, – с лёгкостью согласилась она. – Тогда я отлучусь, если ты не возражешь. – Конечно, – вежливо улыбнулся Антон, поднимаясь из-за стола. – Надеюсь, вы найдёте общий язык.       Он кивнул ей на прощание и направился прочь от стола, огибая танцпол, стараясь двигаться не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания. Сердце почему-то стучало чаще. Он подошёл к диджейскому пульту сбоку, чтобы не мешать обзору, и дождался, пока Сергей закончит сводить трек. – Офф-болл так и не научился делать? –спросил Антон, когда тот наконец снял одно ухо с наушника. Сергей обернулся, на его лице на секунду застыло недоумение, а затем он расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке. – Да ну, Шастун? Ты что, потерянный родственник? – он тут же бросил взгляд на его пиджак. – Рад видеть! – воскликнул он, и протянув руку похлопав его по плечу. – Вымахал ты нихуя себе! – улыбался он. Сергей за это время тоже изменился, скинул несколько килограмм, отрастил какую-то щетину, даже прическу сменил. – Что-то вроде того. – рассмеялся Антон. – Можно тут у тебя перекантоваться? – Да ради бога, – махнул рукой Сергей, подвинувшись и освобождая место у стойки. – Только не трогай ручки. Садись, рассказывай, как жизнь. Хотя нет, не рассказывай, – тут же добавил он, коротко глядя на Антона. Он, прислонившись к прохладной стене за пультом заулыбался, Сергей замолчал, прислушиваясь к ритму, который лился из зала. – Ща, – крикнул он наконец, отводя взгляд от Антона обратно к аппаратуре. – Тут нихера не слышно. Я поставлю заранее заготовленный сет, а мы с тобой выйдем на улицу, там тихо. – его пальцы уже бежали по клавиатуре, листая плейлисты. Антон видел, как он открыл папку с названием "Autopilot_BoringWedding" и выбрал несколько файлов. – Вот, – Сергей ткнул пальцем в экран. – полчаса ненавязчивого электронного фона. Как отыграет – вернёмся. – он запустил плейлист, сверился с уровнем звука, затем снял наушники и повесил их на микрофонную стойку. – Всё, погнали. Через эту дверь. – он кивнул на неприметную дверь в глубине закулисья, обклеенную афишами, и двинулся к выходу, а Антон, после секундной паузы, последовал за ним, оставляя за спиной тёплый, шумный гул праздника, который теперь должен был идти своим чередом без них. Здесь было относительно тихо и свежо. Сергей, прислонившись к стене, закурил, глубоко затянулся и выпустил дым в небо. – Кирилл-то наш, – сказал он, глядя куда-то в пустоту. – В МГИМО, слышал, пролетел. На юрфак в Питере прошëл. Хотя, помнится, на баскете он больше орал, чем думал. – Антон кивнул, прикуривая от предложенной зажигалки. – Слышал. – кивнул он. – Арс с ним как-то списывался, говорит серьёзным стал, что аж страшно. – Со всеми такое случается, – усмехнулся Сергей. – Или почти со всеми. – он помолчал, наблюдая, как тлеет кончик сигареты. – А у тебя как? Всë ещё в "Лангбарде" киснешь? – Пока да. – осторожно ответил Антон. – И как он, наш альма-матер? – вопрос был задан слишком небрежно, чтобы в нем прослеживался интерес. – Как всегда. – коротко сказал Антон, делая вид, что смахивает пепел. Этот вопрос зрел у Шаста уже не первый месяц, но возможности задать его просто не было, он резко выдохнул струйку дыма и повернулся к Сергею всем корпусом. – Серый, не могу не спросить, – Матвиенко, кажется, всё уже понял по одному только тону, лицо застыло, а легкомысленная улыбка мгновенно испарилась. – Почему ты свалил? – Слушай, Шаст, – начал он, и его тон сменился с ироничного на откровенно мрачный. – Меня заебали, понимаешь? До такой степени, что мать, когда я ей в итоге всё выложил, просто собрала вещи и сказала : "Завтра уезжаем". – говорил он глядя куда-то в пространство между своими кедами. – "Или мы уезжаем, или я сойду с ума". – видимо процитировал он. – Отец, у меня архитектор, удалёнщик, так что ему было пофиг, где чертежи рисовать, они за неделю всё организовали, сдали квартиру в Москве, нашли тут эту, в спальном районе. – Почему вы, – Антон облизнул внезапно пересохшие губы, подбирая выражения с крайней осторожностью. – Не пожаловались никуда? – Серëжа нахмурился и серьезно посмотрел на собеседника. – Нам предложили уладить конфликт, – вздохнул он. – И родители согласились. – Кто? – вырвалось у него резко, почти агрессивно. – Что "кто"? – Сергей кинул на него непонимающий взгляд. – Кто предложил? – внутри закипало что-то холодное и ядовитое, ответа, который бы его устроил, в этой ситуации, кажется, не существовало в принципе. – Чащин? – выпалил он фамилию, которая почему-то волновало его больше остальных, ещё теплилась надежда на его порядочность. – Что? Нет, – Сергей отрицательно мотнул головой, в глазах мелькнуло недоумение. – Не он. Это не важно, Шаст, совершенно не важно. – А учëба? – никак не унимался Антон. – Ты ж вроде в универе должен быть? – Пытался. Поступил на заочное на звукорежиссёра. Отходил полгода и отчислился. Сейчас вот думаю, может, курсы какие онлайн, но пока вот тут, свожу треки для чужих праздников. – он тяжело вздохнул, нашарил ещё одну сигарету и снова закурил. – А мы, – он замялся и нервно поправил галстук у самой шеи, понимая что лучше промолчать. – Точнее я. Я кое-что пытаюсь прояснить. Насчёт одного старого дела. – Матвиенко резко, почти агрессивно затянулся. – Старое дело, – безрадостное хмыкнул он. – Да у вас там, я смотрю, детективный клуб. Призраков разыскиваешь? – Не призраков, – тихо сказал Антон, понимая, что зашёл слишком далеко, обнажив то, о чëм следовало бы молчать. В чём-то Сергей был прав – всё это действительно походило на разговор с тем, что уже нельзя ни потрогать, ни остановить. Дима, несомненно, был бы против этой болтовни, но его здесь не было. А рядом стоял Сергей, вполне осязаемый свидетель и первая реальная зацепка за всё это время. Пострадавший, чья боль могла стать ещё одним осколком в мозаике их дела. Мысль о том, что в данный момент он воспринимает Серёжу не как человека, а как пункт плана, точь-в-точь как его отец воспринимал всё вокруг, включая собственного сына показалась противной. "Яблоко от яблони недалеко падает", – всплыла в голове избитая фраза и от неё стало ещё хуже. Он попытался скомкать этот неприятный клубок мыслей, вернувшись к фактам. – Короче, был суд. И я пытаюсь сейчас разобраться в этой истории. – выдавил он. Сергей смерил его долгим, недоверчивым взглядом, потом медленно кивнул и уже не ждал от этой истории ничего хорошего. – Там всё те же педагогические приёмы в ходу? – серьезно спросил он, глядя Шастуну прямо в глаза. Он всë прекрасно понимал, и именно такого вопроса и боялся. Антон неопределенно помотал головой и потушил недокуренную сигарету, спрятав руки в карманы. – Сука, я надеялся эта тварь уже подохла. – как-то мечтательно потянул он и отвернулся от собеседника, разглядывая наплывающий на город закат. – Елисейский? – спросил он так тихо, что слова почти потонули в гуле музыки из-за двери. Сергей резко кивнул. – Он. Его "спецкурс по выносливости". – процедил он на тон ниже, чем обычно, а затем повернулся на Антона. – Если можно так назвать отжимания в раздевалке, когда все ушли, и его руки на твоей спине. – он говорил так, будто бросал Шасту вызов, проверял, поверит ли он его словам, начнет ли бегать глазами ища что сказать или будет смотреть на него сожалеющим взглядом. Антон, очевидно, не стал, внимательно слушал, запоминал то что он говорит и как он это делает, следил за мимикой чужого лица и надеялся, что это поможет ему хоть что-то понять. – Сначала думал тренер жёсткий, бывает. Потом понял. – он облизнул губы и отвернулся. – Я продержался полгода, а потом сбежал. – он замолчал снова и снова зжимая кулаки. – И знаешь что самое поганое? Никто не заметил. Ну, то есть, заметили, что я исчез, конечно, но все сделали вид, что я просто перевёлся, даже родители. – Шаст, в подтверждении его слов, кивнул. – Система, блин, она как болото, так что твой детектив, – он посмотрел на Антона, и в глазах блистнула ярость. – Имеет смысл. Только аккуратно, Шаст. – Когда ты уехал Кирилл всю администрацию на уши поднял. – задумчиво вздохнул Антон. Матвиенко удивленно хлопнул глазами. – Названивал тебе на старый номер, сообщения писал, а потом заставил меня бросить баскет. – он поежился от ветра и постарался не смотреть собеседнику в глаза. – И сам ушёл. Полгода он только о твоем отъезде и говорил, а потом в один день перестал. – Сергей, докурив, раздавил окурок о бетон и хлопнул Антона по плечу. – И правильно сделал. – согласился Сергей. – Мне пора возвращаться, а то какой-нибудь дядя в смокинге решит, что пора ставить "Катюшу". Идёшь? – Я ещё тут постою, воздухом подышу. – ответил Антон улыбаясь. – Без проблем. Если что – знаешь, где меня искать. – Сергей кивнул на прощание и скрылся за дверью.       Антон остался один в холодном полумраке улицы. Он прислонился к прохладной стене, пытаясь осмыслить услышанное. Тишина была обманчивой, сквозь бетон всё равно пробивался ровный, далёкий бас музыки из плейлиста Матвиенко. Всë это было очень плохо. Надо рассказать Диме о Серëже, потом Серëже о Диме и уже наконец начать распутывать клубок пострадавших, надеясь, что себя в него можно будет не включать. – Эй, ты! Паренёк в зелёном пиджаке. – голос донёсся сверху. Антон вздрогнул и поднял голову. На бетонном балконе второго этажа, прислонясь к перилам, стоял молодой человек в полурасстёгнутой рубашке, открывавшей клюцы, в цепочке с каким-то мелким кулоном, а в тонких, длинных пальцах дымилась сигарета. Он выглядел старше Антона, ему было может двадцать пять, а может больше, но в его позе и взгляде была такая уверенность, что возраст казался неважным. Свет из окон зала падал на него сзади, делая фигуру силуэтной, но Шаст всë равно разглядел острые скулы, тёмные, слегка растрёпанные волосы и улыбку, в которой было слишком много любопытства. – Не хочешь составить компанию? – крикнул он, сделав жест рукой с сигаретой. – У меня тут и вид неплохой, и тема для разговора найдётся.       Антон на секунду заколебался, но мысль о возвращении в зал, к Алисе или другим гостям, показалась гораздо менее привлекательной. Он молча кивнул и поспешил по узкой лестнице, ведущей на балкон. Незнакомец встретил его уже у двери, раскрыв её настежь. Вблизи он оказался ещё более выразительным : глаза серо-зелёные, внимательные, губы тонкие, с постоянной лёгкой усмешкой. – Освободился от диджея? – спросил он, пропуская Антона на небольшой, захламлённый ящиками балкон, с которого открывался вполне сносный вид на тёмный двор и жёлтые квадраты окон в соседних домах. – Вроде того. – ответил Шаст, чувствуя, как под пристальным взглядом неловко краснеет. Надо дать себе передышку, никаких судов, нытья или чего похуже, просто пообщаться. – Музыканты народ ненадёжный. – заметил парень, делая небольшой глоток из стоявшего на перилах пластикового стаканчика, в котором плескалось что-то тёмное, явно покрепче шампанского. – Как тебя зовут? – Антон, – улыбнулся он. – Но лучше Шаст. – Добро. – он наклонился чуть ближе, и Шастун уловил сложный, но приятный шлейф дорогого парфюма с древесными нотами, лёгкую горчинку табака и пряный алкогольный дух. – Тебе идёт зелëный. – продолжал парень улыбаясь. – Ты со стороны невесты? – поинтересовался он, и Антон кивнул. – Я вижу ты не особо в восторге от мероприятии. – Я просто не очень люблю толпу. – выдавил Антон, понимая, что звучит глупо, но не в силах подобрать других слов под этим взглядом. – Сам-то чего здесь? – Толпу не любишь, – согласился парень, и его улыбка стала ещё шире, открывая ровные, белые зубы. – А один на один? – он протянул Антону свою пачку сигарет. Шаст, после секундного замешательства, взял одну. Собеседник тут же чиркнул зажигалкой, прикрыв пламя ладонью от несуществующего ветра. – Я тоже не люблю, – тихо сказал парень, зажигая ему сигарету. – Тут приятнее. – Антон затянулся, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Он чувствовал себя одновременно пойманным и польщённым. – Как тебя зовут? – наконец спросил Шаст, выдыхая дым. – Лев. – представился он. Антон не сдержал короткого, сбивчивого хмыка. – Что, не подходит? – уточнил собеседник, поднимая бровь. – Нет, подходит. – поспешил заверить он, снова затягиваясь. Дым, смешиваясь с ледяным воздухом, казалось, создавал между ними некую полупрозрачную завесу, сквозь которую взгляд собеседника казался ещё более пристальным и обволакивающе тёплым. – Знаешь, – начал парень, облокотившись о перила и повернувшись к нему почти боком, так, чтобы видеть его лицо. – Я за вечер уже услышал три тоста о вечной любви, два анекдота про тёщу и бесчисленное количество комплиментов этому ужасному интерьеру. Но ни одного стоящего вопроса. – И что в твоем понимание ''стоящий"? – улыбнулся Антон. Лев, судя по всему, был изрядно пьян, и потому Шаст с лёгкостью прощал ему эти псевдоинтеллектуальные наблюдения. Ему даже захотелось выпить ещё, чтобы оказаться с новым знакомым на одном уровне опьянения и не думать о том, насколько, возможно, банальны все его собственные ответы и чужие вопросы. – Например, – он постучал пальцем по стаканчику, заставляя лёд позвякивать. – О чём ты думаешь, когда смотришь в окно в таких местах? – голос у него был сладким, бархатистым, как дорогой ликёр. – О том, как бы оказаться по другую сторону стекла. – честно ответил он, следя за тем, как тлеет кончик сигареты. – О, – тихо рассмеялся Лев. – Обычно в таких случаях начинают цитировать Бродского или говорить о бренности бытия. – Что ты пьешь? – улыбаясь поинтересовался Антон. Уходить почему-то не хотелось. – Попробуй, это "Амарена". – Лев протянул стаканчик. Напиток был крепким, с глубоким, терпким послевкусием, от которого слегка першило в горле. Он кашлянул, и собеседник снова мягко рассмеялся. – Вижу, ты не избалован вниманием барменов на таких мероприятиях. – Я не часто бываю на свадьбах. – пояснил Антон, сигарета в его пальцах неожиданно выскользнула и, описав небольшую дугу, исчезла в темноте, упав на асфальт где-то внизу. – Блять. – выругался Шаст, закатывая глаза. – Извини. – Лев пожал плечами. – Не страшно. – сказал он и, не раздумывая, вынул из пачки следующую сигарету, зажал её между своих губ, зажёг, а затем, плавным движением, протянул её Антону, держа фильтр между пальцев. Шаст замер на секунду, глядя на дымящийся кончик сигареты и на тонкие пальцы, которые его держали. Потом, не отводя взгляда от слегка насмешливого выражения в глазах Льва, наклонился и взял сигарету с его руки губами, чувствуя, как при этом слегка касается кожи его пальцев. Затем откинулся назад и глубоко затянулся, не выпуская из рук стаканчика. Собеседник многозначительно хмыкнул и закинул ногу на ногу внимательно рассматривая Шаста. – Что у тебя за подвеска? – поинтересовался наконец Антон, делая глоток из стакана и возвращая его на перила. – Кельтский узел. – не особо заинтерванно ответил он, и залпом допил оставшийся в стакане напиток. – Схожу обновлю. – поднимаясь с места сказал он. – Тебе что-нибудь взять? – Тоже что и себе. – улыбнулся Шаст и Лев удалился, чуть прикрыв за собой дверь.       Антон громко выдохнул, откинув голову на спинку кресла так, что перед глазами поплыло чёрное небо, усыпанное тусклыми городскими звёздами. Быть здесь было несомненно лучше, чем слушать бесконечные тосты в зале, но даже здесь давило грузом чувство невыполненного долга. Надо было поговорить с Сергеем ещё раз, хотя бы взять у него номер телефона. Узнать больше едва ли получилось бы, да и что именно он хотел узнать, было совершенно непонятно. Спрашивать в лоб, что творил с ним Елисейский, было не просто безумием, а каким-то вульгарным любопытством. Антон вообще не был уверен, что хотел бы слышать эти подробности. Всё кружилось в голове бессвязным вихрем, который навязчиво, раз за разом прерывался одним и тем же чётким образом Димы. Он всплывал за закрытыми веками так ясно, что невозможно было отмахнуться. И вместе с этим образом приходило осознание : он так и не написал ему после отъезда. Это было уже не просто невежливо, это было неправильно. Позов, конечно, не станет устраивать сцену, он вообще ко всем импульсивным выходкам Антона относится с таким спокойствием, которое можно было трактовать как угодно : то ли он терпеливо копил претензии для одного грандиозного разбора полётов, то ли просто привык и наблюдает за ним, ожидая, куда его занесёт в следующий раз и каждый раз готовый взять удар на себя.       Антон, почти не думая, нащупал в кармане телефон, открыл переписку с Димой и, почти не редактируя поток сознания, вывалил в сообщение всё подряд – и про скучный перелёт, и про встречу с Сергеем, и про тупик, в который он снова упёрся и про то, как пытался написать раньше, но так и не сформулировал мысль. Ответ пришёл через пару минут, такой же длинный и чуть более структурированный чем его собственный. Дима спрашивал о городе, о самочувствии и предлагал взять контакты Сергея. Антон почувствовал облегчение – его действия, пусть и хаотичные, вписывались в некую общую схему. Он ответил на все вопросы, задал новые и тут же пришёл ещё один : "Чем сейчас занят?" Антон, сам не понимая почему, замер, пальцы застыли над клавиатурой. Рассказать про Льва? Про его медовые улыбки и томный, оценивающий взгляд, который оставлял на коже лёгкое, щекочущее ощущение? Нет. Это было что-то из другой, параллельной реальности, не имевшее ничего общего с их общим делом, с их.. чем бы это ни было. Антон ещё не разобрался, что именно его цепляло в этом внимании – сам Лев как человек или просто приятный, ни к чему не обязывающий флёр заинтересованности со стороны кого-то нового. Шаст записал короткое видео с видом, что-то прокомментировал и собирался написать что-то еще, но вернулся Лев, беззвучно возник в дверном проеме и протянул ему пластиковый стакан. Антон спрятал телефон, сделал несколько больших, жадных глотков, морщась от резковатой сладости, и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как нега первой волны алкоголя разливается от желудка, затуманивая сознание легкой, податливой пеленой. – Всë нормально, парень? – голос звучал не столько взволновано, сколько любопытно. Антон поднял взгляд, и мир на мгновение качнулся, расплылся, прежде чем собраться в четкие черты лица собеседника. – Это залпом никто не пьет. – Похуй. – буркнул Шаст, проводя подушечкой пальца по запотевшему краю стакана. В ответ Лев улыбнулся своей сладкой улыбкой и поправил идеально отглаженный воротник рубашки. В этом жесте была такая неприкрытая, наглая демонстративность, что последние сомнения отпали – с ним флиртовали. И что страннее всего Антону это нравилось. Дима был где-то за сотни километров, и думать о нëм было мучительно сложно, не думать, честно говоря, ещё сложнее. Он имел невероятную притягательностью человека, рядом с которым хочется быть, а не просто существовать. Лев же предлагал нечто прямо противоположное : легкое, необязательное присутствие. Он был на расстоянии вытянутой руки, говорил о пустяках, пока его пальцы ловко и небрежно играли со стаканом. Он не будил в душе ни шквала, ни тишины, которые вызывал Дима. В этом и крылся соблазн : Шаст был почти убежден, что стоит ему проявить инициативу и граница будет легко, играючи преодолена. Но все равно, где-то на самой периферии сознания, будто сквозь толщу воды, мерещилось лицо Позова, со взглядом из-под опущенных ресниц, наблюдающим даже не осуждая, и от этого домыслы Шастуна обретали еще большую весомость.       Лев уловил этот затянувшийся взгляд и ответил на него чуть более явной улыбкой. Он отставил свой стакан, скрестил руки на груди и внимательно рассмотрел Антона. Эта его неприкрытая доступность действовала как магнит, Шаст снова поднёс стакан к губам, чтобы выиграть секунду, и почувствовал, как за искомое тепло в груди уже начинают цепляться тонкие шипы вины. Он попытался мысленно отмахнуться от них, сосредоточившись на реальности : на холодном ночном воздухе, доносящемся из сада запахе скошенной травы и дорогого табака. Соблазн забыться, упасть в лёгкость, где не было места пансиону и Елисейскому, где его, почему-то не ждал взгляд Димы, всегда видящего чуть больше, чем хотелось бы показать, сейчас побеждал здравый смысл. – Ты часто так задумываешься? – мягко спросил он, не меняя позы. Голос звучал бархатисто и чуть насмешливо, будто он был посвящён в какую-то несерьёзную тайну. – Иногда. – глухо отозвался Шаст. – Это не важно. – отмахнулся он улыбаясь. – Выглядит мучительно. – Лев сделал лёгкое движение в его сторону, всего лишь наклонив корпус, но расстояние между ними сократилось ощутимо. И он был прав, Антон действительно мучался и порядком от этого устал, поэтому просто совершил движение вперёд и его губы едва не коснулись губ собеседника, но тот мягко, почти без усилия, отстранился, положив ладонь ему на плечо. – Постой, – сказал он и впервые посерьезнел. – Сколько тебе лет, Антон? – волна отхлынула, оставив после себя лишь стыдливую пустоту. Шаст отпрянул, почувствовав, как жар бросается ему в лицо. – Семнадцать. – это слово прозвучало нелепо и по-детски глупо, он нервно огляделся. Лев медленно кивнул, как будто подтвердил себе какую-то догадку. Затем он сделал шаг вперёд чтобы произнести следующую фразу настолько приватно, чтобы её не унесло ночным ветром. Он наклонился, и его тёплые и сухие губы, лишь на мгновение коснулись кожи Антона у самого основания шеи. – Ты слишком молод, – произнёс Лев почти шёпотом прямо у его уха. – И в этом нет ничего плохого. Совсем. – была в его голосе какая-то завершенность, звучащая с такой лёгкостью, что казалась неоспоримлой. Антон стоял, не в силах пошевелиться, ощущая на шее призрачное, жгучее пятно от того мимолётного прикосновения. Стыд и растерянность медленно отступали, уступая место горьковатому облегчению. Отказ был настолько тактичным и окончательным, что не оставлял места для надежды или дальнейшего унижения. – Спасибо, – хрипло сказал Антон, даже сам не понимая, за что именно он благодарит. За честность? За нежность? – Я пойду. – развернувшись, он направился обратно к свету и гулу свадебного зала.       За спиной он всё ещё чувствовал спокойный, неотрывный взгляд, но так и не решился обернуться. Тяжесть в груди не ушла, но она изменилась и из сладкого и дурманящего соблазна превратилась в знакомое, тягостное бремя ответственности. Он нащупал в кармане телефон и, уже стоя в световом пятне от двери, вынул его. На экране горело одно-единственное, не прочитанное сообщение от Димы.

***

– Серый, – протянул Антон, склонив голову набок и наблюдая, как Матвиенко перебирает кнопки на пульте. Время давно перевалило за полночь, и Шаст не смыкал глаз уже почти сутки, а после встречи с Львом сознательно избегал даже слабого алкоголя. Вишнёвая мешанина из свадебного бара, хоть и была очень вкусной, но ещё полчаса напоминала о себе головокружением, будто земля под ногами слегка колебалась. – Номер свой дашь? – Дам! – крикнул Сергей через плечо, не отрывая взгляда от мерцающего экрана, и протянул руку, жестом требуя телефон. Антон вложил ему в ладонь смартфон и, откинувшись на спинку, рассеянно наблюдал за залом. Туда, стоит отметить, уже успели вернуться родители. Они, конечно, обещали приехать к концу фотосессии, но явились лишь к началу танца жениха и невесты, что, впрочем, тоже было неплохо. Веки тяжелели и слипались, было трудно фокусироваться даже на ярких вспышках диско шара, а оглушительная музыка, лишь изредка прерываемая голосом ведущего совершенно не бодрила. Матвиенко наконец протянул телефон обратно, сунув его Антону почти под нос. – Ты завтра будешь? – прокричал Шастун, с трудом поднимаясь кресла и пряча мобильный в карман джинсов. – Что? – отозвался Сергей, явно не расслышав ни слова за стеной басов. – Завтра! Будешь?– заорал Антон уже громче, почти над самым ухом друга, чувствуя, как от собственного крика закладывает уши. – Да! – Тогда завтра увидимся! – Антон хлопнул его по плечу, скорее для уверенности, что тот запомнил, и поспешил к выходу, уже на ходу пытаясь вызвать такси.       Ощущение, что ещё один шаг – и он рухнет где-нибудь прямо на холодный камень тротуара в ожидании такси, было настолько явственным, что Антон уже почти не соображал, куда тычет пальцем в приложении. Синий свет экрана резал глаза, а числа завышенной цены плыли и двоились. Он прислонился лбом к прохладному стеклу витрины, закрывая веки, и в этот момент сквозь шум в ушах различил негромкий сигнал. Из темноты у тротуару плавно подкатил знакомый седан, пассажирское стекло опустилось беззвучно, и водитель, тот же молчаливый мужчина средних лет, кивнул ему. – Антон Андреевич, садитесь, я довезу вас до отеля. – ровно произнёс он, без вопросительной интонации, как будто просто констатировал следующий пункт маршрута. Шаст, не найдя в себе сил ни удивляться, ни отказываться кивнул в ответ и, тяжело переставив ноги, рухнул на мягкую кожу заднего сиденья. Он не заметил, как уснул, скорее даже провалился в легкое забытье, из которого его выдернул тот же спокойный голос : "Приехали. "Гельвеция"". Отель возвышался стеклянным тёмным монолитом, лишь вестибюль светился ярким, стерильным светом. Поблагодарив водителя сонным " спасибо", Антон вышел из машины и побрёл к автоматическим дверям. Внутри было пустынно и тихо, только тихо жужжали компьютеры. За стойкой ресепшена дежурила молодая администраторша с безупречной улыбкой и внимательным взглядом. – Добрый вечер. У вас бронь? – спросила она неприлично громко в этой тишине. Антон кивнул, с трудом заставляя мозг работать. Он помнил слова отца "забронировано два номера", но какой из них его, а какой родителей, он не знал. – Да, – он вздохнул бегая взглядом по стене за девушкой. – Бронь на Андрея Шастуна. – он принялся что-то объяснять, запинаясь и путая слова, чувствуя, как от этого нелепого бормотания жар разливается по лицу. Девушка слушала его не перебивая, лишь изредка кивая. – Не беспокойтесь, всё в порядке, – мягко остановила она его спутанную речь, когда он уже начал заикаться. — Антон Андреевич, да? У нас есть бронирование. Ваш одноместный номер на четвёртом этаже. Можете пройти. – она протянула ему пластиковую ключ-карту и кивнула в сторону лифтов. Антон взял её, снова пробормотав благодарность, на этот раз уже почти беззвучно. Ему даже не пришлось ничего подписывать или предъявлять, система, казалось, уже всё знала и предусмотрела, а он был всего лишь пассивным элементом, которого нужно было тихо и без лишних вопросов переместить в предназначенную ему ячейку. Это было одновременно и унизительно, и бесконечно удобно в его нынешнем положении.       В номере было темно и тихо. Идеальный порядок, никаких складок на покрывале, чисто и свежо, все было так хорошо, что Шастун даже нарадоваться не мог, ведь не придется сегодня больше заботиться о том, чтобы все выглядело казëнно, всё уже сделали за него. Не включая основного света, он скинул на пол неудобные туфли, стянул с себя пиджак и галстук, с облегчением ощутив, как ослабевает давление на шею и плечи. Он переоделся в привезенные мягкие спортивные штаны и футболку и поспешил в душ. Горячие, почти обжигающие струи, сразу смыли с кожи липкую усталость, запах чужих духов и сладковатый дым сигар. Шаст стоял под водой, закрыв глаза, чувствуя, как в голове, очищенной от внешнего шума, снова начинают крутиться одни и те же мысли : вихрь из обрывков разговоров с Сергеем, взглядов Льва, пустых обещаний родителей. А ещё он хотел написать Диме.       Вытеревшись жёстким полотенцем, он повалился на кровать, белый потолок над которой поплыл в глазах. Антон открыл переписку, долго смотрел на последнее сообщение Позова, на которое так и не ответил, а потом начал печатать. Сначала медленно, подбирая слова, потом быстрее, сбивчивее, почти не следя за смыслом. Он писал про Льва, описывая ту томную манеру, его медовый взгляд, свою собственную растерянность и тот почти что поцелуй, который так и не случился. Писал, что переживает, что ему странно и неловко, что он не понимает, что со всем этим делать, и что, кажется, это как-то задевает то, что между ними. Это вылилось в длинное, путаное полотно, рыхлое, где упрёки к самому себе смешались с неясными вопросами к Диме, а главная мысль тонула в потоке второстепенных деталей. Ответ пришёл не сразу. Шаст уже почти заснул, держа телефон в ослабевшей руке, когда экран вспыхнул. Он вздрогнул и приподнялся на локте. Дима : Антош, ты в порядке? Я практически ничего не понял, лучше позвони.       Текст светился в темноте и Шаст перечитал сообщение кажется сотню раз. Звонить сейчас не хотелось, он представил голос Димы, вероятнее всего ещё более сонный и уставший чем собственный, ведь он, в отличии от него, сегодня работал, а не на свадьбе штаны просиживал. Правильнее будет отложит это до того момента, когда он будет крепко стоять на ногах и сможет смотреть Диме в глаза.

Вы :

Все хорошо, обсудим лично, спокойной ночи

      Он отшвырнул телефон на соседнюю подушку, погасил свет и уткнулся лицом в прохладную накрахмаленную ткань наволочки.