Синдром наваждения

Голос разума негромок, но очень настойчив.

Зигмунд Фрейд

– Да там все меня на пять лет старше. – бурчал Антон, поглядвая на Диму через опущенные ресницы, пока он отрывал очередной целофановый пакет. Хотелось, конечно, провести каникулы не только сидя в квартире, но знакомиться с позовскими друзьями было как-то странно. Это, конечно, шанс расслабиться и поболтать с кем-то кроме лангбардовских, тем более в загородном доме, где помимо прочих радостей ещё и бассейн с баней есть, но портить вечер Позу своим присутствием не хотелось. Антон знал, что если поедет, то кроме как с Димой ни с кем общаться не станет. Дима, в глубине души, тоже это знал, хотя все равно предложил. – Вот скажи, – Шаст остановился посреди магазина держа в руках качан капусты и уставился на Позова, выбиравшего из лотка относительно свежие помидоры. – Ты бы хотел чтобы я поехал? – Если бы не хотел, то не стал бы предлагать. – Дмитрию совершенно не хотелось заставлять Шаста ехать вместе с ним, и даже если бы такое желание у него было, то Антон – взрослый парень, которого заставить сделать что-то, чего он не хочет, было бы очень сложно. Оставлять его одного не хотелось по ряду вполне конкретных причин, в которых признаться Шасту было просто-напросто стыдно. Позов боялся, что Антон натворит глупостей : примет импульсивное решение и рванет в Воронеж, расскажет обо всем друзьям или родителям, или, чего хуже, не сможет справиться с навалившимися переживаниями и сделает то, о чем жалеть будут все кроме него самого. – Оставайся дома если хочешь, – они наконец отошли от отдела с овощами и ретировались в сторону молочки. – Но я все равно оставлю тебе адрес, захочешь – приедешь. – Ладно. – сдался Шастун и закинул в корзину какой-то йогурт. Перед выездом из пансиона он так и не позавтракал, а умудрившись испачкать бардачок димкиным тыквенный пирогом, решил что в машине есть он больше не будет.

***

1 сентября 2007       Павел Юрьевич, всего несколько недель как получивший повышение, сидел за массивным столом, не чувствуя ни радости, ни предвкушения. Всего восемь месяцев работы в пансионе, авторитет, завоёванный непосильным трудом среди коллег и учеников дал трещину. И виной тому был пацан, с его судебным иском, который грозил разрушить репутацию пансиона вдребезги. Дверь открылась без стука. В проёме стоял Мартынов. Его уже не было в штате – уволили на волне первых, пока ещё внутренних разбирательств, но он держался с прежней уверенностью. В его руках была тонкая папка с документами. – Пашка, – голос Мартынова был приторно сладкий, он облизнул губы и сощурил глаза. – В кресле директора. Поздравляю. – кивнул он. – Неудобно, правда, получается? Сидишь в кабинете Свешниковой, а за стенами твой же бывший ученик грозит всё это благолепие похоронить. – Чащин медленно сглотнул слюну, глянул на кресло напротив, но сесть не предложил. – Кто тебя впустил? – Да какая разница. – он махнул рукой и мягко прикрыл дверь, сделав несколько шагов вглубь кабинета. Пальцы скользнули по корешку книг на полке, он внимательно рассмотрел каждую и хмыкнул. – Я тут подумал. – мужчина резко развернулся. – На суде тебя вызовут свидетельствовать. И против заведения, и, что куда важнее, против меня. Так вот, я пришёл отговорить тебя от этой затеи. – Это угроза? – Чащин не пошевелился, но каждый мускул в его теле был напряжён. – Сейчас это звучит особенно глупо. – Нет, ты что! – Мартынов притворно удивился, широко раскрыв глаза. – Никаких угроз. Я забочусь о твоей репутации. Видишь ли, если ты решишь выступить "за правду", у меня, к несчастью, найдутся кое-какие.. – он облизал губы и глянул на потолок. – Фотографии. Которые выставляют тебя далеко не в самом выгодном свете. – Чащин почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. Он знал о чем говорит Мартынов. – Какие фотографии? – голос прозвучал глухо. Надо было убедиться, что это не провокация. – Не помнишь? – хлопнул глазами Константин. – Я напомню. – ухмыльнулся он, открывая папку. – Знаешь, Паша, – шумно выдохнул он, рассматривая фотографию на пожелтевшей бумаге. – Катя просто золотце. – он поднял глаза на собеседника. – Тебе же она тоже нравится, да? – пальцы прошлись по изображению, он положил его на стол и пододвинул ближе к мужчине. – Ты так на неё смотришь.       Павел почувствовал, как в нём закипает ненависть. Фотография, снятая на телефон в не очень хорошем качестве, вполне отчётливо передавала и его и Катю, стоящих в объятиях. Она была сделана с улицы, и помимо их самих запечатлела ещё и очертания комнаты девушки, освещённую тёплым светов лампы. Мужчины глянул на снимок коротко, а затем закрыл глаза. – Какая же ты мразь. – процедил он не разжимая зубов. – Она моя племянница! – воскликнул он, ударив кулаком по столу, от чего ручка лежащая рядом покатилась на пол. – Так еще лучше. – оскалился собеседник. – Директор и его малышка-племяшка. Представляешь, какой это создаст резонанс? – Ты совсем тронулся? – почти орал он. – Я не трогал ни её, ни кого либо ещё, – не унимался он, тыкая пальцем в снимок. – Не думал, и даже не думал о том, чтобы думать. – Я знаю. – спокойно согласился Мартынов. – А кто докажет? Кто поверит, что ты, сидя в этом кабинете, ничего не знал? Или, что ещё хуже, – он прищурился. – Знал, но молчал? Это называется соучастие, Пашка. – он подошёл к столу вплотную и наклонился, опираясь на ладони. – Твои показания в пользу этого мальчишки, – мужчина вновь провел языком по губам. – Их представят как попытку свалить вину на уволенного коллегу, чтобы спасти свою шкуру и шкуру заведения. Никто тебе не поверит. Ни суд, ни пресса, ни твои новые начальники. Ты станешь козлом отпущения. – он улыбнулся. – Кстати о Роме, ты бы знал как он.. – Заткнись! – заорал Чащин, на что Мартынов лишь расхохотался. Павел сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Мартынов был прав. Чистых не было, были лишь виновные и скомпрометированные. – Я предлагаю следующее, – выпрямился Мартынов, с наслаждением вдохнув воздух власти, которой у него уже не было. – Или ты молчишь, и мы все как-то переживём этот неприятный инцидент. Или ты открываешь рот, и я гарантирую, что твоя карьера рухнет. – он сделал шаг назад и сложил руки на груди. – Кстати, – как бы невзначай упомянул он. – Катюшу я бы с удовольствием навестил. Если ты, конечно, не хочешь согласиться на мои условия. – Я тебя засужу. – Да брось, – отмахнулся он. – Я не прошу тебя вернуть мне мою должность, возьми на неё кого-нибудь другого. – Мартынов открыл папку и положил её на стол. – Подумай. Первое сентября всегда казалось мне днём новых начинаний.       Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив Чащина в полной тишине кабинета, где единственным звуком был тяжёлый, прерывистый стук его собственного сердца. Он перевёл взгляд на оставшуюся на столе папку. Резюме на должность преподавателя физической культуры и здоровья выглядело отвратительно. 12 сентября 2007 – Можете приступать со следующей недели. – выдохнул Чащин, отводя взгляд от мужчины по ту сторону стола и устремляя его куда-то в пространство над его головой, где на стене висела ничем не примечательная репродукция. – Спасибо, Павел Юрьевич. – мужчина резко подскочил с места, стул откатился назад с неприятным скрипом, и его жилистая рука тут же протянулась через столешницу. – Я вас не подведу. – Надеюсь. – себе под нос произнёс он. Ладонь у мужчины была твёрдой, потной, сжимающей с демонстративной силой. – Да вы что, – спохватился тот, не отпуская руки, и его лицо расплылось в широкой, подобострастной улыбке. – Мартынов отзывался о вас весьма положительно. – Я рад. – безэмоционально ответил Чащин, наконец высвободив кисть и опуская её под стол, где незаметно вытер ладонь о край пиджака. – До встречи.       Елисейский покинул кабинет самодовольно улыбаясь.

***

      Как только Позов закрыл за собой дверь, Антон ринулся в его комнату, вытягивая полку скрипучего ящика и доставая оттуда увесистую ромину папку. Он перелистывал её как фотоальбом, бегая взглядом по заученным до последней запятой строкам иска, выцветших свидетельских показаний и заключениям психиатрической экспертизы. Ничего нового там, конечно, не появлялось, и озарения, которого он, честно говоря, ждал, не происходило, но для Шастуна было важно снова и снова убеждаться в том, что всë это реально. Это перечитывание превратилось практически в компульсию, с которой не справлялись ни сигареты, ни даже суровый димин взгляд. Особенно его беспокоил Мартынов. Взгляд Антона упал на стоящий на столе закрытый ноутбук Позова. Он нервно облизнул пересохшие губы и нажал кнопку включения. Экран вспыхнул, но через секунду система затребовала пароль. – Да твою мать. – выдохнул он, заходя на сайт тридцать третей школы с телефона. Мартынов значился там третьим в списке учителей физической культуры. Антон долго и пристально вглядывался в его стандартное, улыбающееся с экрана лицо, пытаясь выудить из памяти хоть одину фотографию, кроме тех, что были прикреплены к делу, но ничего так и не вспомнил. И тогда, как это часто в последнее время с ним бывало, в голову пришла очередная абсурдная, импульсивная идея. Шастун быстро отыскал на сайте номер администрации и, затаив дыхание, приложил телефон к уху, вслушиваясь в монотонные гудки. После третьего гудка трубку на той стороне подняли. – Тридцать третья школа, администрация, я вас слушаю.– прозвучал молодой, но низкий женский голос. – Здравствуйте, – Антон заставил себя говорить ровно, но голос всё равно выдал его, прозвучав чуть выше и громче, чем нужно. – Меня интересует информация об одном из ваших преподавателей, о Мартынове Константине Александровиче. – с той стороны последовала короткая пауза, заполненная шелестом бумаг или, может быть, клавиатуры. – А вы кто, простите? Родственник? Из какого ведомства? – Я, – Антон замялся, мозг лихорадочно искал правдоподобную легенду. – Я из студенческой газеты. Готовим материал о.. карьерных путях молодых педагогов. – У нас действует политика конфиденциальности в отношении персональных данных сотрудников. – последовал заученный, безличный ответ. – Мы не разглашаем такую информацию. – Но это для публикации! – попытался надавить Антон, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Мне бы просто пару общих фактов : стаж, образование, может, награды.. – Молодой человек, вы что, не слышите? – в голосе секретаря появилось раздражение. – Никакой информации. Точка. Всё, что есть о наших педагогах, размещено на сайте в рамках закона. – Но на сайте только одна фотография! – голос Антона дрогнул, срываясь на полуфальцет от отчаяния. – Мне бы хоть что-то.. Может, он где-то раньше работал? Или у вас есть его диссертация? – Нет. И не будет. Я ни чем не могу вам помочь. Всего доброго. – Подождите! – почти взмолился Антон, вцепившись в телефон так, что пальцы побелели. – Это очень важно для газеты! – но в ответ он услышал лишь короткие гудки. Она положила трубку.       Шаст и сам не понимал на что расчитывал, но зато понял другое – остался всего один человек, знавший Мартынова. Правда, выудить из Чащина хоть крупицу информации было мероприятием не только не особо приятным, но и по своей сложности сравнимым с попыткой высечь огонь из голого льда.       Антон выскочил на балкон, хватая лежащую на полке пачку сигарет и с третьей попытки, пряча ладонь от порывистого осеннего ветра, наконец прикурил, жадно затягиваясь и ёжась от холода. Пора бы, конечно, озаботиться покупкой нормальной куртки и какой-нибудь приличной зимней обуви : через пару недель станет совсем холодно, а если повезёт, то ближе к концу ноября и первый снег выпадет, и щеголять в промокаемых кроссовках уже не получится. Выкурив меньше половины, он небрежно затушил бычок и вернулся в квартиру, где немедленно накинул на себя самые тёплые из имеющихся с собой вещей, и понадеявшись что Дима против не будет, ещё и его безразмерный бомбер, закрывая дверь выданым ему запасным ключом.       Для Позова тоже надо было что-нибудь купить. От дорогих подарков он точно откажется, что Антону было совершено непонятно – семья-то у Шаста состоятельная, и потраченые пары тысяч по его бюджету не ударят, но Дима все равно был бы против. Выходило, что подарить нужно было что-то, несущее в себе не материальную стоимость, а какой-то эмоциональный, глубоко личный смысл. Ну или, на худой конец, то, что в магазине обмену и возврату не подлежит, чтобы у получателя просто не оставалось выбора.

***

20 августа 2024 – Дмитрий Темурович, соглашайтесь. – улыбнулась Тифонова, и её глаза наполнились таким искренним ожиданием, что Диме стало неловко. – Место правда хорошее, я тут без четверти две декады отработала. – вздохнула она, продолжая свой неторопливый, десятиминутный монолог о перспективах, который уже порядком надоел. – Понимаю, после Юрия Алексеевича мнение о нашем пансионе может сложиться не лучшее, но дети-то тут не при чем. – женщина обвела взглядом лежащий на столе бланк трудового договора, а потом снова улыбнулась Диме. – Тем более зарплата у нас очень даже.       Позов слушал её, кивая через силу, и прекрасно всë понимал. С его-то скромным опытом, свежим дипломом и парой стажировок в госучреждениях путь в приличные, респектабельные места был закрыт. А здесь, помимо обещанных золотых гор и солидной медицинской страховки, его ждало ещё и практически полное погружение в систему : проживание на территории, постоянный надзор за учениками и жизнь по внутреннему распорядку. – Хорошо. – сдался Позов, хватая со стола ручку и ставя широкую подпись на бланке. Тифонова ярко, по-девичьи улыбнулась и, кажется, даже чуть захлопала в ладоши от счастья. Дима кинул на неё короткий, ничего не выражающий взгляд, но тактично промолчал, гася в себе первые ростки цинизма. – Можете заезжать уже с завтрашнего дня. – сказала она, забирая подписанный бланк с таким видом, будто держала в руках не бумажку, а выигрышный лотерейный билет. Дима кивнул, глядя, как солнечный луч из высокого окна кабинета ложится на глянцевую поверхность стола, и думал о том, что обратного пути уже нет.       После того как дверь кабинета закрылась за его спиной, Дмитрий не сразу двинулся с места. Он постоял в пустом, выхолощенном коридоре административного корпуса, прислушиваясь к тишине. В кармане пиджака лежала копия контракта, сложенная вчетверо; уголок бумаги кололся через ткань, и его хотелось оторвать. Когда он вышел на крыльцо день уже клонился к вечеру, длинные тени от строгих кирпичных корпусов легли на идеально подстриженный газон, а где-то вдалеке доносился сдержанный гул голосов – вероятно, у учеников были внеклассные занятия. Позов закурил, делая первую затяжку и пристально гляда на знак "курение запрещено".       Мысли тексли тяжело, он только что подписался на жизнь в золотой клетке. Высокий оклад был не оплатой, он был откупными за его свободу и за право на личную жизнь, которая отныне будет протекать под присмотром, за восьмичасовой рабочий день, который растянется на все двадцать четыре. Он будет есть, спать и дышать в пределах этой огороженной территории. Интегрируется. Это слово, любимое его университетскими преподавателями, теперь вызывало лёгкую тошноту. А что у него было, собственно, чтобы терять? Однушка на окраине? Перспектива толкаться в очереди на вакансию в перегруженном городском центре, где на каждого клиента – пятнадцать минут и тонна бумаг? "Лангбард" давал невероятный для новичка рывок и стабильность.       Он докурил, раздавил окурок о бетонное основание урны и направился вглубь территории. Ему нужно было увидеть то, ради чего всё это затевалось. Позов вышел к главному учебному корпусу, где все окна светились ровным жёлтым светом. В одном из них, на первом этаже, он увидел класс в котором мужчина в строгом жилете, что-то объяснял у доски. Лица учеников, обращённые к нему, были абсолютно сосредоточенны, ни одного развёрнутого к окну лица, ни одного жеста, выходящего за рамки. Идеальная картина. К нему приблизились шаги. По дорожке шла женщина лет пятидесяти, в элегантном пальто и с папкой в руках. Опытный педагог, это чувствовалось сразу. – Новый коллега? – спросила она, вежливо улыбнувшись и замедляя шаг. – Психолог. Дмитрий Темурович. – он в очередной раз кивнул. – Я Марина Ильинична, литература. Осматриваетесь? – Да, – ответил он как-то скупо. — Впечатляет. – она проследовала рядом с ним несколько шагов, глядя на тот же освещённый класс. – Место особенное, – сказала она, и в её голосе прозвучала не то гордость, не то упрёк. – Здесь всё работает как часы : дети учатся, преподаватели преподают, система отлажена. Главное не пытаться ломать шестерёнки, даже из лучших побуждений. – она коротко глянула на Позова и вернулась к ученикам в кабинете. – Просто совет, чтобы потом не было разочарований. Всем нужна стабильность, а им – особенно. – она кивнула в сторону окон. – А что, часто бывают разочарования? – осторожно спросил Дима. Учительница мягко покачала головой. – У нас тут не бывает ничего "часто". Всё вовремя, это и есть залог качества. Вы скоро привыкнете. – женщина улыбнулась ещё раз, уже прощально, и пошла своей дорогой, оставив его наедине с наступающими сумерками.       "Не пытаться ломать шестерёнки" – значит ли это что он уже воспринимался системой как потенциальный сбой? Его профессиональный долг это видеть проблемы, вскрывать конфликты и помогать их проживать, а долг сотрудника "Лангбарда", как только что ему мягко намекнули, обеспечивать бесперебойную работу часового механизма. Он поспешил уйти со двора и как можно быстрее вернуться домой.

***

– Какие люди! – заулыбалась девушка, протягивая руки к только что вышедшему из машины Диме, и, не дав ему опомниться, обняла его за плечи. – Позов, сто лет тебя не видела! – воскликнула она, наконец отлипая от бывшего однокурсника. Их сегодняшняя компания, как он успел заметить пока парковался, представляла собой привычную, шумную смесь : костяк из университетских друзей, пару лиц ещё со школьных времён и обязательное, разросшееся пополнение в виде чьих-то жён, мужей и партнёров, которых взяли с собой, то-ли из-за большой любви то-ли наоборот. – Ты вообще не изменилась, – улыбнулся Позов, отщёлкивая замок багажника и вытаскивая оттуда два увесистых, набитых продуктами пакета. – До сих пор как на первом курсе.       Девушка захихикала, коротким, радостным смешком, и, захлопнув за ними ворота на территории просторного загородного дома, устремилась следом за Димой, наперебой рассказывая, кто с кем приехал, кто уже опаздывает и по какой, совершенно нелепой причине, двое гостей едва не переругались ещё на подъездной дороге. В доме было полно народу. Воздух был густым от запахов готовящейся еды, духов свежесваренного кофе, который, впрочем, вряд ли кто-то будет пить. Все гости были сосредоточены у массивной барной стойки на большой кухне-столовой, которая больше напоминала продуктовый гипермаркет : столешницы были полностью завалены продуктами в разноцветных пакетах, нераспакованными сырами и колбасами, а к его удивлению, тут же красовался целый ряд ещё не тронутых, запотевших бутылок с алкоголем.       Вечер раскатился по двору густым, тёплым маревом от мангала. Угли, поддуваемые Денисом, шипели и полыхали, а запах дымного мяса, маринада и свежего лука смешивался с запахом земли и дорогих духов. Дима стоял в самом центре этого круга, спиной к теплу огня, с пластиковым стаканчиком в руке. Он сменялся, улыбался во весь рот, в вставлял короткие реплики в общий шум, но все же предпочитал слушать, а не говорить, просто наслаждаясь атмосферой праздника.       Разговоры текли по накатанной колее : его бывшие однокурсники и их вторые половины оживлённо жестикулировали, делясь историями успехов и неудач. Лена, с розовыми от вина и жара щеками, рассказывала о ремонте в новой квартире. Кто-то другой, уже слегка заплетающимся языком, жаловался на ипотеку. Ещё один хвастался поездкой в Грузию. Голоса сливались в один благополучный, самодовольный гул. Звучали цифры зарплат, названия должностей, курортов и неприлично дорогих брендов. Голос Дениса, сидевшего рядом и ловко переворачивающего куски мяса длинными щипцами, выделялся несвойственной взрослому человеку радостью. – Кстати про шарики, – сказал он между делом, отпивая пива из бутылки. Толпа сразу захихикала, предвкушая очередную нелепую и неподходящую для еды историю. – Мне коллега рассказала, привезли на скорой мужика, который насмотревшись пинг-понг шоу в интернете решил попробовать тоже, а когда пять шариков не выстрелили пришлось фельдшеров вызывать. – он хихикнул сам себе и поставил бутылку на землю. – Ну а он потом их домой забрал. – в круге кто-то залился хохотом, и тема тут же сменилась на обсуждение соусов и блюд. Позже, когда первый голод был утолён и общий поток гостей разбился на более мелкие группки, Денис, разминая плечи, отъехал к краю террасы, где Дима наконец присел на ступеньку и закурил, листая что-то в телефоне. Рядом с ними, поглощённые собственным разговором, бубнили другие. – А чего ты Антоху не позвал? – закуривая спросил Денис без предисловий. – У него дела были. – отмахнулся Дима, следя, как тлеет кончик сигареты. – Классные парень, – заметил Денис, делая затяжку, он помолчал, выпуская дым колечком и сам с этого посмеялся. –А чего ты с ним возишься сверхурочно? Совсем у пацана беда, жалко его что-ли? – в привычной расслабленной манере поинтересовался он. Вопрос "жалко?" прозвучал как профессиональный интерес коллеги, изучающего отклонение от нормы. И от этого было ещё нетерпимее. Это было хуже любого осуждения. Дима резко раздавил окурок о бетон. –Денис, – вздохнул Позов. – Не твое это, блять, дело. Не лезь. – Ясно, – медленно кивунл Дэн. – Просто спросил.       Дима встал, отряхнул штаны, слыша громкий смех с другой стороны террасы. Он кивнул Денису, чисто автоматически, и пошёл назад к ребятам, на ходу подливая в свой стакан ещё алкоголя. Неприятный осадок от этой стычки все же остался, Денис, со своим неугасающим интересом ко всему и желанием засунуть нос не в своё дело переодически очень сильно надоедал.

***

– Да нет же, – раздражённо выдохнул Антон, вертя в пальцах недокуренную сигарету и нетерпеливо подёргивая ногой, прижимая телефон плечом к уху. – Я тебе ещё раз говорю, на прошлой неделе девятый класс дежурил по столовой. – едва он вышел из духоты подземки на улицу, как почувствовал обжигающий холод, мгновенно пробирающийся под тонкую куртку. Очень хотелось зайти в торговый центр, который был буквально в ста метрах он него, но разговор с Арсением требовал внимания, и Шаст замер на сквозняке у выхода, пытаясь удержать в голове и поручения по пансиону, и этот бестолковый диалог. – Так а схуя, скажи мне пожалуйста, мы сразу после девятки? – собеседник что-то бормотал, оправдывался, и Антон, уже готовый вспылить, вдруг заметил приближающуюся к нему группу ребят. Эти четверо, укутанные в разноцветные шарфы и шапки до самых бровей, выглядели как единый, нелепо шевелящийся комок. – Точно? – переспросил он, уже почти не слушая ответ. Ребята подошли вплотную, и кто-то из них негромко его окликнул. Шаст, прикрыв ладонью микрофон, кинул на них беглый взгляд. – Арс, перезвоню. – он опустил телефон и вновь взглянул на компанию. – Вам помочь? – Извините, – голос донёсся из-под огромной шапки-ушанки. – Вы не могли бы, – пацан огляделся и договорил практически шепотом. – Нам сигарет купить? Мы деньги дадим. – Антон, от неожиданности, коротко фыркнул. Как-то невежливо вышло. – А сдачу себе оставите. – с вызовом добавил другой, повыше ростом, явно пытаясь изобразить из себя бывалого. Ребята были едва ли старше Артёма, лет по двенадцать-тринадцать, а замотанные в шарфы так, что видны были лишь носы и глаза, и вовсе казались младшеклассниками. Шаст почесал затылок и медленно обвёл взглядом пространство. По ту сторону дороги маячил приличный, ярко освещённый супермаркет, а с его стороны ютился какой-то советский полуларëк-полумагазин с разбитым окном, залепленным жёлтым скотчем, и вывеской, с которой давно осыпалась краска. – Ладно. – сдался он, неожиданно даже для себя. Лица ребят мгновенно просияли, и одна из девочек, мелко перебирая пальцами в толстых вязаных варежках, залезла в карман пуховика, доставая оттуда аккуратно расправленную, но всё равно помятую купюру в пятьсот рублей. Шаст принял бумажку, на всякий случай осмотрел её на свету, потом двинулся в сторону магазина. Но детвора, как цыплята за наседкой, тут же увязалась следом. – На улице подождите. – А вдруг вы деньги себе заберете и уйдете? – раздался тут же подозрительный вопрос, и Антон медленно обернулся, глядя на пацана с искренним недоумением. – Здесь ждите, говорю. – хмыкнул он, указывая подбородком на запотевшую витрину. – Тут стеклянное всë, посмотрите. – и, пожав плечами, завернул в полутьму магазина, оставляя школьников мёрзнуть у заледеневшей двери.       Из динамиков внутри что-то шипело на частоте "Ретро FM". – Marlboro красные, пачку. – бросил он через прилавок продавщице, пожилой женщине в клетчатом платке, не отрывавшей глаз от маленького телевизора. Та, не отводя глаз от сериала, потянулась к стеллажу, нащупала пачку и протянула её через стойку, тут же назвав сумму. Затем всё-таки кинула на Шаста короткий, оценивающий взгляд, заметив его чуть отросшую за несколько дней щетину и тёмные круги под глазами, после чего безразлично вернулась к просмотру, подперев висок пухлой рукой. Антон рассеянно отсчитал деньги, получил сдачу и сунул пачку в карман куртки, ощущая под пальцами привычную, скользкую целлофановую упаковку.       В этот момент его на мгновение пронзило ироничное осознание : дети просят его купить сигареты. Такого же несовершеннолетнего шкета, как они сами. В памяти всплыла его первая собственная пачка. Это было осенью, в такую же промозглую погоду, только на другом конце города. Сердце тогда колотилось так, будто он шёл на ограбление, а не на глупую подростковую диверсию с лангбардовским старшеклассником, который сейчас, скорее всего уже заканчивает университет. Продавщица в той лавке косилась на них с явным осуждением, и его напарнику пришлось сипло пробормотать заготовленное «Это отцу», при этом сгорая со стыда. А сейчас Шаст даже бровью не повел. Он стал тем самым "взрослым и своим". на которого косились когда-то он сам. Мысль была настолько абсурдной, что в уголке его рта дрогнула что-то вроде улыбки. Эти ребята за стеклом, наверное, видят в нём крутого старшеклассника – ему, по крайней мере, хотелось в это верить. Они и представить не могли, что их "крутой" десять минут назад почти кричал в трубку из-за дежурства по столовой, а его главная проблема это не экзамены или девчонка, а старый судебный иск и ощущение, что мир провалился сквозь дно. А им-то от чего бежать? От контрольной по алгебре? От неразделённой симпатии на продлёнке? В любом случае сигареты для Шаста никогда не были "попыткой сбежать от реальности" как любят пафосно писать в статьях и книгах, это была просто дурацкая привычка, от которой неплохо бы когда-нибудь избавиться.       Он повернулся и увидел четыре невысоких силуэта, прилипших носами к витрине. В их широко открытых глазах читалось не просто нетерпение, а почти благоговение, пока они наблюдали за Антоном. Они доверили незнакомцу свои деньги, целых пятьсот рублей, накопленные, наверное, на обедах, и так искренне боялись за них, что у Антона на мгновение возникло дикое желание вернуть и купюры, и сигареты. В этом был какой-то детский пафос, от которого стало одновременно смешно и как-то неловко, словно он случайно надел не свой пиджак и теперь должен соответствовать. Его забавляла мысль, что он нёс детям возможность почувствовать то, что они обманули систему. И роль союзника в детском бунте казалась ему на удивление правильной и даже немного честной после всех взрослых проблем с которыми он имел дело. – Держите. – отойдя на пару шагов от входа, Антон протянул ребятам пачку вместе со сдачей. – Только смотрите, родителям на глаза не попадитесь. – А деньги? – девочка, шустро сунув в карман пачку, протянула купюры обратно, её лицо, наконец освобождённое от шарфа, выражало искреннее замешательство. – Себе оставьте. – махнул рукой Шастун и, не дожидаясь ответа, повернулся и зашагал прочь, в сторону ярко освещённого торгового центра, оставляя школьников со счастливыми, ошарашенными лицами стоять посреди холодной улицы.       В субботний обед народ в торговом центре стоял стеной. Антон, лавируя между семьями с колясками и группами подростков, стараясь не зацепить плечом витрину и не споткнуться о бесхозные пакеты, добрался, наконец, до первого попавшегося магазина одежды, где было относительно пусто. Тратить полдня на выбор у него не было ни малейшего желания, но и купить первое, что подвернётся, оказалось задачей не из лёгких. Пришлось сновать между рядами, на ходу оценивая не только толщину подкладки, но и общий вид – нужно было найти куртку не просто тёплую, но и такую, чтобы в ней можно было выйти в люди, не вызывая вопросов.       В детстве, ещё до переезда в Москву, такие походы по большим магазинам с родителями были целым событием. Ему, конечно, куда больше хотелось смотреть на игрушки в соседнем отделе, чем на бесконечные ряды штанов и кофт, которые с серьёзным видом выбирала мама, но сам воздух праздника и ожидания чего-то нового был настолько приятным и долгожданным, что стоил примерки колючего свитера. Отец обычно стоял в сторонке, задумчиво разглядывая дорогие костюмы и блестящие витрины с часами, и по его лицу было видно, как он мысленно примеряет на себя всё это благолепие. Антон что тогда, что сейчас особого трепета перед парадной одеждой не испытывал – статно, конечно, красиво, но трястись над каждой складочкой на пиджаке, как это делал отец, по его мнению, могли только люди, либо озабоченные своим видом, либо те, у кого в жизни не осталось дел поважнее. В любом случае после длиной и утомительной примерки одежды под надзором мамы они всем семейством ехали в кино на новый мультик или фильм, а потом отправлялись в пиццерию возле дома, набивая животы кортошкой фри и запивая всë газированными напитками. В один из таких походов Шастуну купили кроссовки с колëсиками, он тогда был то-ли во втором, то-ли в третьем классе. Он так просил родителей обуть их сразу после покупки, что им пришлось сдаться и разрешить. А на следующий день, когда он вальяжно заехал на них в кабинете, то одноклассники его окружили, с восторгом рассматривая и прося покататься. Правда, за такое развлечение пришлось заплатить молочным зубом, которой не выдержал столкновения с подоконниом, хотя все равно было здорово.       Из всего ассортимента в итоге приглянулась одна куртка – тёмно-серая, плотная, без лишних деталей. Капюшона у неё, правда, не было, но среди всех прочих она оказалась самой тёплой и, что было немаловажно, единственной, которая сидела по росту, не болтаясь мешком и не врезаясь в подмышки. К ней пришлось взять ещё и шарф, и шапку, и даже пару простых перчаток на всякий случай. Антона удивило осознание, что ни дома, ни в пансионе у него не оказалось ничего подходящего для зимы. Ладно шарф с шапкой – без них можно было как-нибудь протянуть, отморозив уши, но вот без нормальной куртки дело было плохо. Он отчётливо помнил, как в прошлом январе щеголял по территории пансиона нараспашку, убеждая вечно мёрзнущего Арса, что ему вовсе не холодно, и ведь, что удивительно, тогда он ни разу даже не простудился.       В обувном отделе пришлось провести времени в два раза больше. Половина приглянувшихся моделей не имела его размера, а другая половина при ближайшем рассмотрении оказывалась либо уж больно нелепой либо кривой. С горем пополам, найдя на самой дальней полке приличные, ничем не примечательные зимние ботинки, Шаст наконец выбрался из торгового зала с двумя увесистыми пакетами в руках и замер, задумчиво глядя на бесконечный поток людей. Самое важное было позади, но теперь вставал новый, куда более сложный вопрос : что, собственно, купить Позову?       Он бродил по этажам торгового центра, пропуская мимо себя бутики с яркими витринами, пока наконец не свернул в любимый отцовский магазин, который в их семье с иронией называли "лавкой приблуд для выпендрёжников". Антон использовал это выражение, только когда был уверен, что его не слышат, но всë же признавал : вещи здесь были качественные, просто зачастую уж слишком вычурные. Туалетную воду и шарфы с ремнями он отмёл сразу – в первом случае слишком велик был шанс не угадать с ароматом, а остальное казалось ему просто глупой тратой денег. Часы дарить тоже было не вариант – Позов наверняка бы не принял такой дорогой подарок, а кошелёк, хоть и казался одним из немногих разумных вариантов, всё равно вызывал у Антона сомнения, будто был подарком слишком уж обыденным.       Наконец взгляд упал на ряд портсигаров, выложеных за стеклом витрины. Все они были красивыми, тщательно начищенными, а их крышки – кожаные, металлические, лакированные – блестели под софитами, придавая им вид музейных экспонатов. Один из них приглянулся ему больше остальных, он был сделан из светлого, почти белого металла, а на крышке красовался объёмный античный сюжет, насколько Антон мог судить, там был изображён Борей закутанный в развевающиеся одежды. Шастун невольно заулыбался и тут же поймал взгляд консультантки, которая уже направлялась к нему. Он попросил достать портсигар из-под стекла, подержал его в руках, а затем попросил пробить. Цена оказалась даже несколько меньше, чем он ожидал, что только укрепило его уверенность в правильности выбора. Выйдя из магазина, он аккуратно разорвал и выбросил чек в урну – чтобы тот случайно не попался на глаза Диме, и уверенными шагами направился в небольшое помещение, которое он заприметил ещё на входе в торговый центр.       Мастерская гравировки оказалась не шумным салоном, а какой-то каморкой, отгороженной от основного зала тонкой гипсокартонной перегородкой. За столом, освещённым яркой лампой на гибкой ножке, сидел мужчина лет пятидесяти в увеличительных очках, похожих на половинки бинокля. Перед ним был разложен бесформенный войлок, на котором покоились несколько ножей, штихелей и маленькая бормашина, напоминающая стоматологическую. – Гравируете? – спросил мастер, не поднимая глаз от крошечной металлической пластинки, которую он держал в тисках. – Да, – отозвался Антон вынув коробку и достал портсигар, положив его на чистый лист бумаги рядом с инструментами. – Две фразы на внутренней стороне крышки. – мастер взял портсигар, повертел в руках, одобрительно хмыкнул оценив качество металла. – Хорошо, – задумчиво сказал он, протягивая Шасту лист с длинным списком шрифтов. – Выбирайте. – Антон кивнул, в шрифтах он не разбирался, главное чтобы было читабельно, поэтому, пробежавшись взглядом по списку указал на чуть наклонённый, узорный шрифт. Мужчина что-то пометил и протянул Шастуну новый листик. – Фразы запишите. – пояснил он. Шастун старательно переписывал выбранные фразы из заметок, стараясь не допустить ошибку и потом не закатывать глаза, глядя на неправильную надпись. – Вот эту по центру, а эту внизу. – попросил он и мастер кивнул, закрепил портсигар в специальных тисках, чтобы не поцарапать, и придвинул к себе лампу. Раздалось тонкое, пронзительное жужжание бормашины. Антон замер, наблюдая, как под чужой рукой на холодном металле появляются первые буквы.       За ручную работу пришлось заплатить немало, почти столько же, сколько за сам портсигар, но, рассматривая результат при свете тусклой лампочки в мастерской, Антон понял, что он абсолютно доволен. По центру внутренней стороны крышки, аккуратным, графичным шрифтом без засечек, было выведено "Contra spem spero". А в самом низу, более мелко "Cordialement, ton ami". Шаст покрутил портсигар в руках, ощутил подушечками пальцев лёгкие, почти невидимые углубления букв, положил его обратно в бархатный футляр и вышел из торгового центра.       На улице стояла плотная, молочно-белая стена ноябрьского тумана, которая поглотила огни рекламы и силуэты машин, оставив только приглушённые звуки и влажный холод. Антон, засунув руки в карманы, поспешил в сторону горящего жёлтым светом входа в метро. По пути он на несколько секунд задержался у знакомого магазина с выцветшей вывеской, в который заходил утром, помявшись на пороге под пронизывающим ветром, он всё же толкнул дверь и зашёл внутрь. Парень бесцельно побродил между рядами, уставленными бутылками с пивом и крепким алкоголем, взгляд скользил по этикеткам, не цепляясь ни за одну. Через минуту он так же молча развернулся и вышел, за спиной услышав короткий, недовольный вздох продавщицы, которой, видимо, надоели нерешительные посетители.       В метро было почти пусто, одинокие пассажиры дремали на старых сиденьях, а гул вагона был тише обычного. Добравшись до позовского дома и остановившись у подъезда, чтобы закурить, Шаст услышал весёлые, звонкие детские голоса, приближающиеся к нему сквозь пелену тумана. Звук был таким ярким, что он на мгновение замер, сигарета так и осталась в пальцах. Это были те самые школьники, теперь уже без шапок и шарфов, с раскрасневшимися от бега лицами. Они что-то живо обсуждали, тыкая пальцами в экран одного телефона, и почти наткнулись на Антона, замершего у подъезда. – О, здрасьте! – первый его узнал пацан, что просил купить сигареты. – Это же вы! – девочка стоящая рядом смущённо улыбнулась и спрятала руки за спину, а мальчишка в синей куртке активно пытался надуть пузырь из жвачки. Ещё одной девчонки Шаст не увидел. – Вы тут живёте? – спросила девочка, кивая на подъезд. – Нет, – коротко ответил Антон, всё ещё пытаясь сообразить, как реагировать на этот всплеск детской энергии. – Я в гости. – вроде бы правда в гости. Но тут же вспомнился ключ от квартиры, плучалось не совсем честно – нельзя же быть гостем в месте, куда у тебя есть собственный ключ. С другой стороны, называть это домом было бы ещё большим преувеличением. Дом – это что-то устойчивое, а его дом в лучшем случае представлял собой нестабильную точку где-то на карте : номинально в пансионе, официально – квартира родителей, куда он заезжал раз в полгода на пересадке между учебными семестрами, и то словно в гостиницу. Получалось, что он живёт в щели между этими адресами, в неопределённом пространстве, которое нельзя было назвать ни тем, ни другим. Здесь живёт Позов, а его дом где-то между пансионом и Воронежом с пересадкой в Москве. – А к кому? – не унималась девчонка. Антон замялся. – К другу. – наконец выдохнул он, слово далось с трудом, будто было не просто существительным, а камнем, который пришлось вытолкнуть из горла. Оно прозвучало слишком громко, слишком определённо для того, не до конца названного "чего-то", что существовало между ним и Димой. Чтобы скрыть эту внутреннюю судорогу, Антон тут же перевёл тему, уткнувшись взглядом в асфальт. – А вы где четвёртую потеряли? – У её класса родительское собрание сегодня, вот её домой и забрали. – задумчиво рассказал парень, рассматривая Антона в пелене тумана. – А мы подарки маме выбирали. – важно сообщила девочка, тряся перед Шастом пакетом. – Ну да, – фыркнул один из парней. – Я двойку по истории за контрольную получил, – он вздохнул так тяжело, будто дело было не в оценке, а в проблеме государственной важности. – Вот и решили смягчить удар. – У вас что, у всех двойки? – удивительно быстро заинтересовался Антон, вскидывая брови. Девочка неохотно кивнула. – Я не двойку, а тройку получил, – уточнил один. – Но я тоже лучше перестрахуюсь. – А у нас завтра родительское собрание, – мрачно добавила девочка. – Так что подарок должен быть о-го-го. – Антон слушал этот рассказ и на лице рассплылась понимающая улыбка. Вся его тревога о предстоящей свадьбе какого-то родственника из-за которой придется два дня провести в тесном контакте с родителями, реакция Димы на подарок отступила перед извечной детской драмой : "получил двойку – нужно задобрить маму". От этого стало так спокойно, что он даже хихикнул. – Хорошо придумали, – кивнул он, и его тон стал чуть менее отстранённым. – Только не перестарайтесь, подумает ещё что вы что-то серьезное натворили. – Ой, – взволнованно переглянулись дети. Эту мысль они явно упустили. – А я говорил, не надо было тот браслет брать. – нахмурился парень, кидая на подругу осуждающий взгляд. – А у вас что, тоже двойки были? – спросил он с надеждой найти собрата по несчастью. Антон задумался. Двоек у него не было. Были вызовы к директору, замечания за поведение, прогулы. Но двоек точно не было. – Со мной другая история, – сказал он, и сам не понял, почему начинает это рассказывать. – Наш историк ещё и заместитель директора, и постоянно меня заставляет что-то делать. То медбрата заменить, то психолога.. – он задумчиво затянулся и улыбнулся от воспоминаниям о неделе дублёра. – То, вот, по столовой дежурить. А вам не пора домой? – не особо прозрачно намекнул Шаст, но детей это совершенно не смутило. – Да ладно, ещё рано, – отмахнулись они. – А те сигареты, которые вы купили, – он понизил голос, сделав таинственное лицо. – Так себе. Горькие, и в горле дерет. – Мы одну на всех выкурили, чуть не закашлялись, – призналась девочка, и её глаза смеялись. – Больше не хочется. – Вот и правильно, – сказал Антон, и фраза прозвучала как-то слишком уж по-взрослому, по-учительски. – Лучше историю учите. –А вы что, не курите эти, "Мальборо"? – прищурился пацан, внезапно проявив проницательность. – Курю, – честно ответил Антон, и это, кажется, даже повысило его авторитет в их глазах. – Но это дурацкая привычка. – А почему вы тогда начали? – встряла девочка с хвостиками. Антон замялся. – Глупость, – буркнул он. – Хотел со старшеклассниками тусоваться. – он понадеялся, что это звучит как мудрое предостережение, а не как уклонение от ответа и дети понимающе закивали. – А вы учитесь или уже работаете? – не унимались они. Антон почувствовал, что его настойчиво интервьюируют. – Учусь. – сказал он, понимая, что дополнение "в элитном частном пансионе'' звучало бы как хвастовство. – В универе? – В одиннадцатом классе. – О, – протянул Витька с новым уважением. – Скоро выпускной, вы наверное только к нему и готовитесь. – Да как-то даже не начинали.– произнёс он, глядя на дверь подъезда. До выпускного ещё долго, а вот до новогоднего бала всего месяц, а они даже на пары ещё не разбились. – Нам надо бежать, – наконец-то вздохнула девочка, глядя на телефон. – Мама звонила. – Да, бегите, – с облегчением отозвался Антон, но тут же, словно движимый какой-то внезапной ответственностью, добавил. – И по тёмным дворам не шляйтесь, идите по освещённой стороне. – Ага! Спасибо вам ещё раз! – хором откликнулись они и, наконец, засеменили прочь, в сторону своей девятиэтажки. – Классный дядька! – донёсся из тумана обрывок фразы, и Антон почувствовал, как по его щекам разливается глупая, непрошенная теплота.       Шаст недолго смотрел им вслед прежде чем зайти в подъезд хлопнув железной дверью. Всего час назад он бегал по магазину и думал о латинских изречениях, вечности и скрытых посланиях взрослому мужчине, в которого был влюблён. А теперь стоял тут, выслушивая детский отчёт о неудачном опыте курения и раздавая дурацкие наставления. Он будто был зажат между двумя крайностям : одной – мешавшей ему спокойной засыпать, а другой – простой, почти что примитивной, где проблемы решались купюрой в пятьсот рублей, а авторитет измерялся готовностью купить сигареты. И он одновременно принадлежал двум и ни одной из них до конца. Поднимаясь к квартире он пытался стряхнуть навязчивый образ собственного лица в отражении витрины, и тут же лица детей. Они купили подарок маме. А он нёс подарок кому? Такому же "крутому дядьке" каким он сегодня сам стал, или, может быть, просто хорошему человеку? Он нервно переступал с ноги на ногу и зашел в пустую квартиру, аккуратно складывая портсигар на позовскую кровать и впервые за полдня проверяя телефон – два сообщения от Арсения и три от Димы.

***

      Позов стоял на террасе, облокотившись о перила, спиной к свету и теплу дома. Перед ним расстилался чужой тёмный сад, растворяющийся в той же молочной пелене тумана, что окутала город. В руке он сжимал остывшую кружку с кофе, который уже не хотел пить. Разговор с Денисом оставил неприятный осадок и своё испортившееся настроение на других распростроеять совершенно не хотелось. Слова висели в памяти совершенно не желая сменяться на мысли более приятные. "Жалко" было словом слишком мелким, слишком унизительным для того клубка из ответственности, страха, профессионального долга и чего-то ещё, что он отказывался называть, но что с каждым днем становилось всё весомее. Это было похоже на попытку описать несуществующий цвет. Из гостиной донёсся взрыв смеха – кто-то рассказывал историю из студенчества на которую Дима не среагировал.       Пальцы сами потянулись набрать короткое сообщение, но он остановился. Надо отвлечься, провести время с друзьями и использовать возможность не думать о пансионе и всех его бедах по полной, но вместо этого он бесцельно листал ленту новостей. Мысли то и дело возвращались к Антону. Ему вдруг страстно захотелось быть там, не здесь, среди света и смеха, а в тишине своей квартиры, где он мог бы выдохнуть и не думать о том, что кто-то как-то не так выскажется о его методах работы или отношении к ученикам. За его спиной скрипнула дверь террасы. Вышла Лена, закутанная в большой вязаный плед. – Поз, ты чего тут один торчишь? Мы бирпонг устраиваем, иди к нам. – он обернулся, натянув на лицо лёгкую, социально одобренную улыбку. – Да я курить выходил. – отмахнулся он. Девушка обвела его взглядом и не заметив сигреты в пальцах вопросительно вскинула брови. – Уже докурил. – отмазался он, убирая телефон в карман. – Лëша уже напился, – фыркнула она, кидая короткий взгляд в сторону второго этажа дома. – Небось и уснëт сейчас. – Ну не зря же мы такой дом сняли, – не находя что сказать ответил он. — Можно и переночевать. – Кстати об этом, останешься на ночь? – она улыбнулась, проводя рукой по распущеным волосам. – Нет. – сразу отозвался Позов. – Мы с Викой вместе поедем, – он зевнул отворачиваясь от собеседницы. – У меня на завтра планы. – Лена посмотрела на него с сомнением, но кивнула и скрылась внутри.       Впрочем, к тому времени как Виктория наконец попрощалась со всеми, время уже перевалило за полночь, и ребята уселись в машину. Девушка за весь день ни разу даже не взглянула в сторону алкоголя, и кто-то из общих знакомых, уезжая, шепнул на ухо Диме, что она, вероятно, беременна, но Позов пропустил это мимо ушей, занятый своими мыслями. Когда он приехал, в квартире царила темнота, нарушаемая только тусклым светом уличного фонаря из окна. Дима, стараясь не шуметь, зашёл в ванну, вымыл руки и поспешил в спальню, по пути кинув короткий взгляд на сопящего на диване Антона. В своей комнате он не сразу заметил небольшую коробку, лежащую аккурат посередине покрывала, но когда взгляд за неё зацепился, он в недоумении взял её в руки и рассмотрел со всех сторон. На маленькой бумажке, вырванной из какой-то тетради и прикреплённой скотчем, шастуновским угловатым почерком было выведено : "С Хэллоуином". Дима невольно улыбнулся, ощущая в ладонях вес бархатной коробочки. – Можно? – послышался сонный, сиплый голос из двери, и Позов, вздрогнул от неожиданности, поднял голову, выкрикивая "да". – Ты чего проснулся? – откладывая коробку обратно на кровать, поинтересовался он, глядя на Шастуна, который стоял в дверях, потирая глаза. – Я вообще собирался тебя дождаться, – зевнул Антон, заходя в комнату и опускаясь в кресло у стола. – Но уснул. – Дима коротко и тихо рассмеялся, проводя ладонью по усталому лицу. Антон глянул на коробочку, встал с места, схватил её в руки и, пересилив внезапную робость, протянул Позову. – Это тебе. – выпалил он первое, что пришло в голову. Он был слишком сонным, чтобы думать о красивом преподнесении или о том, что ответит Дима, поэтому просто стоял и улыбался, горящими, несмотря на сон, глазами глядя на собеседника. – Спасибо. – растерянно улыбнулся Позов в ответ. Открывать подарки при дарителе всегда было немного неловко, но не сделать этого сейчас казалось ещё и неправильным. Он приподнял крышку бархатного футляра и удивлённо уставился на то, что лежало внутри. Затем аккуратно достал портсигар и повертел его в руках, ловя блики от ночника на полированном металле. – Ахуеть, Шаст, – выдохнул он наконец, не отрывая взгляда от вещицы. – Спасибо. Огромное спасибо.       Антон стоял напротив, довольно улыбаясь и бегая глазами по лицу Димы, и совершенно не понимал, почему на вопрос детей о том, к кому он идёт в гости, ему понадобилось так много времени, чтобы подобрать слово. "Друг" было слишком мелко, слишком просто для того, что он чувствовал. Позов точно друг, настоящий, верный как пëс, но каждый раз, глядя на него, Антон не мог перестать думать о чём-то большем. Воображение, конечно, рисовало разные картины, и многочасовые размышления перед сном приводили каждый раз к одному и тому же результату, но Шаст, из раза в раз глядя на Позова, всё равно не мог до конца определить, что это за чувство. Ему нравилось думать, что это любовь, а больше чем думать ему нравился Дима. Антон протянул длинные руки и обнял его, всё так же улыбаясь в темноту комнаты, а почувствовав короткий поцелуй в висок, поплыл окончательно и, закрыв глаза, едва сдержал желание заскулить – то ли от счастья, то ли от тоски, которая всегда шла с этим счастьем рука об руку.

***

2 ноября 2024       Антон сидел на скамейке у края поля и лениво следил взглядом за летающим по пожухлой траве футбольным мячом и за шестиклассниками, которые этот мяч без особого толку пинали. За дополнительную оценку по физике он, конечно, был готов и не на такое, но тратить собственное свободное время на каникулах на то, чтобы проконтролировать кучу орущих детей, удовольствием из приятных никак не назовёшь. Все его товарищи разъехались по домам – даже Илья, обычно уезжавший только на Новый год, укатил на этой неделе с родителями в тёплые страны, оставив Шаста одного на растерзание администрации, которой только и нужен был "ответственный парень", которому, по их мнению, "только в радость" выполнять их работу.       В поле зрения, у дальнего входа на территорию, попался мужчина. Тот шёл медленным, твёрдым шагом, руки были засунуты в карманы тёмной, просторной толстовки. Фигура была незнакомая, и направлялся он, судя по всему, прямо к Антону. Шаст заинтересовался, оторвав взгляд от бестолковой игры. С этим человеком, кажется, он знаком не был, но даже в таком случае беседа его интересовала куда больше чем кривые пассы детворы. Мужчина подошёл ближе, и Антон разглядел его лицо – молодое, с мягкими, но внимательными чертами, которые сейчас выражали лёгкую заинтересованность. – Можно? – поинтересовался он улыбаясь и останавливаясь в нескольких шагах от скамейки. Антон коротко мотнул головой в знак согласия. – Да, конечно. – Спасибо, – мужчина присел на свободный край скамейки, оставив между ними почтительное расстояние, и тоже уставился на поле, где шестиклассники с неистовым азартом гоняли мяч. – Энергии у них хоть отбавляй. У меня в детстве на треть такой дистанции уже бы дыхание спёрло. – Ага, – фыркнул Антон, следя взглядом за особенно шустрым парнишкой. – Они тут с утра носятся. Я уж думал, выдохнуться к обеду. – Видимо хорошая методика у вашего физрука. – с лёгкой ухмылкой предположил собеседник. – У нашего физрука одна методика – орать "давай-давай", пока сам в сторонке курит. – сказал Антон, и тут же поймал себя на том, что слишком уж откровенничает с незнакомым человеком. Но собеседник лишь усмехнулся. – Елисейский, что-ли? – потратив несколько секунд на то, чтобы припомнить фамилию, поинтересовался он. Антон поморщился, как от скрипа пенопласта. – Не, Дмитровский. – отмахнулся он. – У нас в школе был такой же. Мы его за глаза "турбо-свисток" звали. – Антон фыркнул уже по-настоящему, представив это. Разговор вдруг пошёл по какой-то странно-лёгкой, почти приятельской колее. – А вы тут надолго? – осторожно спросил Антон, не решаясь напрямую спросить "вы кто?", но чувствуя желание продолжить этот неожиданно приятный, после многочасового ора детей, спокойный диалог. – Надеюсь, что да. – ответил мужчина, и его взгляд стал чуть более сосредоточенным. Шаст выдохнул и развернулся в сторону собеседника всем корпусом. – Антон. – протянул он руку через разделяющее их пространство. – Десятый "А". – Дмитрий Темурович. – улыбнулся мужчина в ответ, крепко пожав его ладонь. – Психолог. А ты чего тут? – Меня попросили присмотреть, пока все в отъезде. Чтобы, не дай бог, мячом в окно не угодили или друг другу чего не сломали. – объяснил Шаст, откидывая голову на спинку скамейки и глядя на низкое, тяжёлое небо, затянутое слоистыми облаками. Дмитрий тоже коротко глянул вверх, оценивая погоду. – Как думаете, дождь будет? – Похоже на то. – отозвался Позов и Антон заулыбался. – Антон! – отчаянно закричал кто-то с поля, и Шаст опустил голову, фокусируя взгляд на пацане, который уже бежал к ним, отчаянно размахивая рукой. Тот подскочил к лавке, запыхавшийся, и, заметив Дмитрия, на секунду смутился. – Здравствуйте. – выпалил он, глотая воздух, и тут же вернул взгляд к Шастуну. – Мне в корпус надо, – он размашисто указал рукой в сторону жилых блоков. – Можно? – Кофту надень и можно. – кивнул Антон, стараясь сохранить деловито-строгий тон. Пацан, тяжело дыша, закивал. – Я быстро! – крикнул он уже на бегу, на ходу натягивая на себя кофту, до этого болтавшуюся у него на поясе. – А ты, я смотрю, тут авторитет. – хмыкнул Дмитрий и Антон рассмеялся. – Классная руководительница у них авторитет, – поправил он, всё ещё улыбаясь. – А я так. – после того как пацан скрылся за углом, на поле воцарилась сомнительная тишина. Дима наблюдал за этой суетой с видом человека, которому интересно, но не обязательно в ней участвовать. – У тебя тут почти дипломатическая миссия, – снова заговорил Дима. – Я в школе такое не любил. – Я сам не в восторге. – согласился он. – Я тут хотя бы за пятёрку и чувство глубокого морального удовлетворения. – хмыкнул он, передразнивая физицу. – Моральное удовлетворение – это не шутки. – улыбнулся Дима. – Всë равно дело неблагодарное. – Зато почётное, – парировал Дима. – Можешь потом в резюме писать : "Опыт управления малыми группами в условиях открытого пространства". Звучит солидно. – Управления, – усмехнулся Антон, наблюдая, как двое шестиклассников начали о чём-то яростно спорить, тыча пальцами в разные ворота. – Сейчас вот как раз момент управления назревает. – Вижу, – кивнул Дима, присмотревшись. – Вмешаешься или дашь шанс? – Дам шанс. – вздохнул он, понадеявшись на их благоразумие, но через секунду, увидев, как спор грозит перерасти в потасовку, всё же передумал. – Эй! – крикнул он что есть мочи и дети на поле мгновенно замерли, развернувшись к нему, как по команде. – Сейчас по комнатам разойдетесь если не успокоитесь. – пацаны, кинув друг на друга последние, ещё не остывшие осуждающие взгляды, нехотя поплелись в разные стороны на поле опять повисла тишина. – Дмитрий Темурович, – повернулся к нему Антон, когда тень от ближайшего корпуса накрыла их скамейку. – Порекомендуйте книжку какую-нибудь. – закинув ногу на ногу, попросил он. Позов молча залез в рюкзак, порылся в нём и протянул парню книгу в тёмно-синей обложке. Потом встал, закинул рюкзак на плечо одним движением и одарил Антона усталым, тёплым и немного отстранённым взглядом. – Посмотри эту. – предложил он. – Мне пора, спасибо за компанию. – Вам спасибо. – растеряно отозвался Антон. На душе было непривычно спокойно и нормально. Просто нормально, не одиноко, не тоскливо, а именно нормально. Он снова взглянул на поле и убедился что игра шла своим чередом, а потом взглянул на книгу, на обложке которой большими буквами было отпечатано "Красная книга К.Г. Юнг."

***

– Ты на свадьбах был? – поинтересовался Шаст, переступая через широкую, отливающую осенним небом лужу и то и дело поглядывая на Диму, который внимательно смотрел в телефон, пытаясь ответить на какое-то сообщение. Вообще, у Позова было хорошо. Приятнее, чем в казённых стенах пансиона, и уютнее чем в родительской квартире. С Димой было приятно проводить время даже когда они ничего особенного не делали. Вечерами Позов обычно дописывал отчёты или готовил тесты, а Антон сидел рядом, иногда говоря под руку, а чаще просто молча листая что-нибудь в телефоне или наблюдая, как тот сосредоточенно хмурит брови. Общий быт, не отягощённый мыслями о суде, расследовании и прочих трудностях, невероятно его радовал. Особенно те моменты, когда Дима, оторвавшись от работы, задумчиво и долго на него смотрел так, будто разглядывал что-то интересное и очень важное. – Пару раз. – отозвался Позов наконец, отрываясь от экрана и пряча телефон в карман куртки. – И ни разу до второго дня не досидел. – улыбнулся он, наблюдая, как Шаст, найдя относительно сухую скамейку, плюхается на неё и начинает возиться с развязавшимся шнурком. – Я уеду в среду. На свадьбу. – сказал Антон, глядя куда-то в потрескавшийся асфальт перед собой и пытаясь справиться с замерзшими пальцами. Потом поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом Димы, тот шагнул ближе, запустил тёплую пятерню в его вьющиеся, взъерошенные ветром волосы и коротко, ласково их потрепал. – Укради мне с банкета миньоннеты. – Антон медленно кивнул, не отрывая глаз от его лица, и в нём вспыхнуло и тут же погасло что-то тёплое и беззащитное, что он позволял себе только в присутствии Димы.

***

5 февраля 2004       Мартынов, собрав восьмой класс в большом спортивном зале, объявил о нормативе – кросс на три километра. Ничего особенного, но Ромка внутренне ликовал. Бег был его сильной стороной, он конечно не всегда приходил к финишу первым, но в пятёрку лидеров входил постоянно. Константин Александрович, в своей мятой красной спортивной форме, выглядел как всегда подтянутым, с внимательным, чуть надменным взглядом, следящим за каждым движением. Он был строг, но его строгость всегда считалась справедливой : он мог отчитать за развязанный шнурок, но и похвалить за реальное усилие тоже. Когда Рома, тяжело дыша, пересек финишную черту третьим, он уже мысленно готовился к похвале и пятёрке, однако в этот раз всё пошло иначе. – Все свободны, Савинский, ко мне. –раздался ровный, негромкий голос Мартынова, когда класс, переведя дух, потянулся в раздевалку. Никакой злобы в тоне не было и Рома, закатив глаза, зашëл в тренерскую, ожидая лекции о пользе кардионагрузок для здоровья или что он "может лучше". – Савинский, – протянул Мартынов, не глядя на него и закрывая дверь. – Ты не в форме, это плохо. – Ромка собирался что-то возразить, но Константин резко развернулся на пятках, перекрывая единственный выход спиной. – Не для норматива плохо, а для тебя самого. – его взгляд, обычно скользящий по строю, остановился на Роме, стал пристальным, изучающим. – Расслабленность и дряблость это не только мышцы, это дисциплина, понимаешь?       Рома, опустив глаза, пробормотал что-то невнятное про то что сегодня просто не выспался и про то, что у него следующим уроком контрольная. Мартынов молча выслушал, потом медленно обошёл его кругом, так, как тренер осматривает лошадь перед скачками. Ощущение было неприятным, но ещё укладывалось в рамки преподавательской заботы, пусть и чрезмерной. – Руку вверх, плечо разомни. – скомандовал Мартынов уже другим тоном, низким, наставительным. Рома автоматически поднял руку. И тогда ладонь преподавателя легла ему на плечевой сустав проверяя амплитуду, пальцы у него были сильными, твёрдыми. – Совсем зажато. – констатировал он, и пальцы начали не разминать, а вдавливаться в мышцы, сжимать их с такой силой, что Рома невольно ахнул от острой, неожиданной боли. – Терпи, – голос прозвучал прямо у его уха, совсем тихо, но властно. – Не раскрепостишь так и будешь амебой по жизни ползать. Расслабься. – расслабиться было невозможно под этим калечащим нажимом. Рука Мартынова поползла ниже, к лопатке, затем к пояснице, везде оставляя за собой жгучую ленту боли. – Вот здесь всё забито, – вздыхал он. – Видишь, как тело сопротивляется? Оно не привыкло к порядку.       Рома стоял, стиснув зубы, глядя в сторону двери и не понимая как всë это связано с бегом. Из раздевалки доносился приглушённый гул голосов. Он был один на один с этим человеком, чьи действия с каждой секундой теряли последние признаки профессиональности. Прикосновения становились слишком личными, слишком продолжительными, пальцы впивались в бока, в живот, везде, где можно было причинить боль под предлогом "проработки мышц". Он попытался отступить на шаг, чисто рефлекторно, но чужа рука, внезапно оказавшаяся на его затылке сжалась возвращая его на место. Боль была внезапной и унизительной, но в глазах потемнело не от неё, а от лязга монеты, упавшей из кармана на пол вместе с шортами. Дверь закрыта, в спортзале никого. А этот человек, которого он только что уважал, смотрит на него теперь совсем другими глазами в которых не было ни капли педагогического интереса, там было голое, неприкрытое желание доминировать. – Я.. мне надо. – пытался выдавить из себя Рома, но голос сорвался в хриплый шёпот. – Тебе надо слушать. — перебил его Мартынов без тени улыбки. Рука лежащая на затылке резко дернула голову назад с такой силой, что приоткрылся рот. – И делать то, что тебе говорят. Иначе вся эта светлая голова, – он постучал пальцем по чужому виску. – Пойдёт в утиль. Жаль будет, очень жаль.       Когда Мартынов наконец отпустил его, в глазах Ромы стояли слёзы, всë тело горело. Звонок на урок давно прозвенел и выдуманная контрольная была в самом разгаре. – Вот, – сказал преподаватель, вытирая ладони о брюки, как будто испачкался. – Первый сеанс, будешь заниматься станет легче. Не будешь.. – он сделал паузу, глядя на Рому сверху вниз. – Станет ещё хуже, я буду следить. И помогать. Понимаешь? – Рома кивнул не в силах вымолвить слово. Он всë понял и медленно поплёлся к раздевалке, каждым движением чувствуя свежие, тлеющие синяки под кожей.