Зарисовки

Резо осмотрел номер внимательно — номер для колдуна с дивом. Кровать. Стол. Шкаф. Окно. Клетка. В клетке матрас. Всё на месте. Ничего подозрительного. — Так, — сказал он и потер ладонями, будто стряхивая с них дорогу. — Хозяин, марш мыться. Хвича обернулся с искренним удивлением. — Сейчас? — Сейчас. Резо, как и все дивы, воды не любил. Он терпел её, уважал, признавал необходимость, но держался подальше — словно вода могла утащить что-то важное, что потом не вернёшь. Сам он к умывальнику даже не подошёл, остановился в дверях ванной, как сторож на посту. — Уши, шею, за ушами. После поезда ты пахнешь… жизнью. В приличном обществе это не приветствуется. Хвича фыркнул, но послушно ушёл. Резо остался у двери, прислушиваясь. Вода зашумела — ровно, уверенно, без капризов. Через мгновение из ванной донёсся восторженный возглас: — Резо! Тут вода сама идёт! — Я знаю, — отозвался он невозмутимо. — Не разговаривай с ней, хозяин. Она всё равно не ответит. Он отвернулся, сделав вид, что это его совершенно не интересует, и прошёл к окну. Москва за стеклом жила своей жизнью — далёкой, чужой, шумной. Резо прислушивался к плеску воды и мысленно отмечал: хозяин доволен. Это было важно. Пока хозяин мылся, Резо занялся делом. Резо всегда занимался делом, когда не знал, что чувствовать. Дело было надёжнее любых мыслей. Он разложил вещи аккуратно, как раскладывают трофеи: ничего лишнего, всё под рукой. Проверил костюм на завтра — тот самый, «приличный», который надевают, когда идут решать судьбу. Погладил рубашку, придирчиво осмотрел ворот. И тут заметил штаны. Вернее — то, что от них осталось. Разрыв был наглый, свежий, почти вызывающий. Такой не появляется сам собой. Такой появляется, если на вокзале за пятнадцать минут найти двух мальчишек с мячом, забыв, что ты вообще-то дворянин и будущий студент Академии, а твой див в это время изучает карту, пытаясь понять, почему в Москве столько улиц с одинаковыми названиями. Резо вздохнул. Глубоко. С чувством. — Хозяин… — пробормотал он, хотя того рядом не было. Впрочем, трагедии не случилось. В кармане его плаща нашлись нитки и иголка — див без этого из дома не выходит. Он сел на край кровати, расправил ткань, прищурился и принялся штопать, ловко и уверенно, как делают те, кто шил ещё тогда, когда готовую одежду покупали не все. И тут он против воли улыбнулся. Память — штука коварная. Стоит взять в руки иголку, и она тут же тянет за собой прошлое. Лет пять назад, перед ёлкой, Хвича заявил, что хочет быть сереньким волчком. Резо кивнул. Принял к сведению. И, как всякий див, напрочь лишённый человеческого воображения, пошёл в лес — искать серенького волчка. Он вернулся к утру. С волчьей шкурой. Анна нашла его там — хмурого, виноватого, уже представляющего себе, как не успеет подготовить всё к празднику и как объяснять это ребёнку. От позора его спасла именно она: отобрала шкуру, велела немедленно убрать это безобразие и отправила его шить костюм из серой ткани. Откуда ему было знать? Когда Хвича и Шалва были маленькими, Резо ещё числился дивом второго класса. Его мало интересовало, что люди носят, во что играют и почему волчок обязательно должен быть именно сереньким, а не самым настоящим. Он аккуратно затянул последний стежок, откусил нитку и удовлетворённо кивнул. Работа сделана. Хозяин завтра будет выглядеть прилично. Хвича мылся долго. Слишком долго по меркам дива, выросшего рядом с тазом и ковшом. Резо терпеливо ждал. Когда мальчик вышел, вытираясь полотенцем и сияя так, будто только что открыл новый закон мироздания, он заявил: — Я тоже водопровод хочу. Резо повернулся к нему медленно. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом существа, видевшего, как строятся империи — и как они рассыпаются в пыль. — Хочешь — значит добьёшься, — сказал он наконец философски. — Поступишь в Академию — может, и воду проведёшь. И эту... Электрификацию. Пойду-ка я за ужином, хозяин. Резо спускался в ресторанный зал с единственной понятной целью — добыть ужин. Всё остальное он привык считать побочными эффектами жизни. На середине лестницы он вдруг остановился. Запах. Слабый, почти стёртый временем, как след на старом снегу. Не человеческий, не гостиничный, не московский. Резо прикрыл глаза, втянул воздух глубже. Нет, не показалось… или всё-таки показалось? Слишком много лет прошло. Запахи, как и лица, любят врать, когда по ним скучают. Владимир. Если это был он. Резо нахмурился и пошёл дальше. Дивы не верят первому чувству. Второму — иногда. Третьему — почти всегда. У стойки он увидел человека, и запах вдруг встал на место, как последняя деталь мозаики. — Ваше благородие, — сказал Резо, остановившись в шаге и чуть склонив голову. Алексей Николаевич Меньшов обернулся. Взгляд у него был всё тот же: цепкий, внимательный, без лишних эмоций. — Резо… дружочек, — сказал он мягко. — Вот уж кого не ожидал встретить. — Мир тесен, — ответил див. — Особенно после войны. Меньшов внимательно оглядел его, будто проверяя, всё ли на месте. — А где твой хозяин, дружочек? Шалва Георгиевич как? Резо не стал уклоняться. — Погиб. Уже после войны. В дороге стало плохо. Я его не довёз. Они ведь ранен в голову были в сорок третьем. Вроде как всё зажило. А потом... гематома. А я не почувствовал, не понял. Ведь внешнего кровотечения не было. Он умер у меня на руках. Сказал, что голова болит. Лёг поспать. И не проснулся. Улыбка Меньшова погасла, словно кто-то задул свечу. Он кивнул, не сразу найдя слова. — Жаль слышать, очень жаль… — тихо сказал он. — Многих не стало. Слишком многих. Резо принял это без спора. Потом, выждав, спросил: — А Владимир? Меньшов ответил почти сразу, но голос стал другим — всё ещё мягким, но пустым. — Владимир больше ко мне не привязан, дружочек. Без пояснений. Без лишних слов. Резо хотел сказать, что несколько минут назад отчётливо уловил знакомый след. Что дивы не путают такие вещи. Что запах был свежий. Но он вспомнил, с кем говорит. Мягкий голос. Ласковое «дружочек». И взгляд человека, который привык, чтобы его не понимали больше, чем понимали. А вдруг… вдруг тут какая-нибудь тайная операция, а он, олух деревенский, всё испортит? Резо уже повернулся к стойке, но всё-таки счёл нужным добавить — такие вещи не оставляют недосказанными. — Я не просто так в Москве, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь сразу. — Хозяина нового привёз. Сына Шалвы Георгиевича. В Академию вот поступает. Меньшов вскинул брови — живо, по-настоящему. — Вот как… — сказал он и улыбнулся шире. — Значит, кровь не прервалась. Это правильно. Он чуть наклонился вперёд. — Я теперь в Академии преподаю, дружочек. Технику работы с оружием и бой в связке с дивом. Старые навыки, знаешь ли, в мирное время тоже пригодились. Резо кивнул. В груди у него что-то тёплое шевельнулось — редкое чувство, когда прошлое вдруг не кусает, а поддерживает. — Буду рад познакомиться с сыном Шалвы Георгиевича, — добавил Меньшов. — Очень рад. Резо помялся. Для дива это было почти неприличным жестом. — Хозяин… — начал он и кашлянул. — Устал после дороги. Поест и ляжет спать. Дорога была длинная. Меньшов усмехнулся — понимающе, без тени насмешки. — И правильно, — сказал он. — Перед экзаменами надо спать, а не геройствовать. Он шагнул ближе и легонько постучал Резо по плечу рукой в чёрной перчатке — жест короткий, дружеский, почти семейный. — Ты хорошо сделал своё дело, дружочек, — тихо сказал он. — Шалва бы тобой гордился