Зарисовки

В Москву мы ехали долго.Настолько долго, что даже поезд, кажется, начал сомневаться, зачем он вообще туда едет.Днём мне было скучно. Я познакомился с соседями — они спросили, чей я, откуда и кем собираюсь быть. Услышав слово «колдун», уважительно кивнули и тут же потеряли ко мне интерес. Я поиграл в прятки с какими-то мальчишками из второго вагона, но они быстро устали, потому что я всё время прятался там, где нельзя. Я угостил их чурчхелой и пошёл дальше. Резо ходил за мной в личине собаки. Большой и лохматой.С таким видом, будто он не сопровождает ребёнка, а терпит его из последних сил. — Ты мне мешаешь, — сказал я ему шёпотом. Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему уйти и вернуться через пару лет. Я болтался по всем вагонам. Уговорил Резо показать фокус, и нас угостили конфетами. Кому-то наше брожение туда-сюда показалось подозрительным. Кондуктор посмотрел сначала на меня, потом на собаку, потом снова на меня — и сделал вывод, который мне не понравился. Кто-то подумал, что мы с Резо — попрошайки. — Предъявите билет, — сказал проводник. Я открыл рот, чтобы объяснить, что я не попрошайка, а абитуриент Академии Колдовства, но слова застряли где-то между стыдом и обидой. Резо зарычал. Тихо. Очень нехорошо. — Не сейчас, — быстро сказал я и потянул его за ошейник. Мы ушли, не оглядываясь. В купе я лёг и уснул сразу. От расстройства. Проснулся я вечером, когда за окном уже было темно, а поезд стучал иначе — тише, как будто боялся разбудить кого-то важного. Резо сидел у двери. Уже не собакой, а стариком. Он смотрел в пустоту и не двигался. — Почему они так подумали? — спросил я, не вставая. — Потому что бедность люди узнают быстрее, чем правду, — ответил он. — Это у них хорошо получается. Я перевернулся на бок. — Я не бедный. — Я знаю, — сказал Резо. — Но людям всё равно. Ночью мне не спалось. Я думал о Москве. О том, какая она. О том, узнают ли там, что я чего-то стою, если сначала увидят только одежду и растерянность на лице. Я думал об Анне. О том, как она бы сказала: «Нечего переживать. Встал — пошёл дальше». Резо поднялся и подошёл ко мне. — Хочешь правду? — спросил он. — Хочу, — честно сказал я. Он сел рядом и положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. — В Москве ты будешь не первым, кого не поняли, — сказал он. — И не последним. Главное — чтобы ты сам себя понимал. Поезд шёл вперёд. Ночь тянулась. А я лежал и слушал, как дышит дорога, и думал, что путешествие — это не когда едешь. Это когда учишься оставаться собой, даже если тебя приняли за кого-то другого. Я лежал и смотрел в потолок, где тени от лампы качались, словно страницы, которые кто-то лениво перелистывал. — Резо, — тихо сказал я. — А ты русскую литературу любишь? Он хмыкнул. — Некоторые книги читают, — сказал он, устраиваясь поудобнее. — А некоторые сначала живут, а потом становятся книгами. Я повернулся к нему. Резо продолжал, хитро прищурившись. — Пушкина читал? «Сказку о попе и работнике его Балде»? А я его знаю. Балду. Знал… — В смысле — знал?! Он посмотрел на меня с тем самым выражением, с каким обычно сообщают что-то совершенно невозможное, но очевидное. У меня перехватило дыхание. — Как… знал? Он же… сказка! Сказочный персонаж! Резо рассмеялся. Тихо, грудно, так смеются те, кому есть что вспомнить. — Хвича, — сказал он. — Ты правда думаешь, что Балда — человек? Я замотал головой. — Ну… он странный. — Он див, — сказал Резо просто. — Самый обычный. Он начал загибать пальцы. — Спит на соломе. Ест за четверых — варёную полбу, между прочим, отличная вещь. Работает за семерых — дом, двор, хозяйство, поле. Силен. Хитёр. И цену себе знает. Он посмотрел на меня. — Ну? Я сглотнул. — Прямо… как ты? — Правда? — Резо приосанился и подкрутил усы. — Я, конечно, получше буду, но в целом — типаж узнаваемый. — Как же так вышло? — Его хозяин умер. И он ушёл. Не сбежал — ушёл. Попробовать. Каково это — быть человеком. — Человеком? — Почти, — кивнул Резо. — Три года жил жизнью обычного человека. В те времена это было не так сложно, как сейчас. Я слушал, затаив дыхание. — Деньги у него были, — продолжал Резо. — Но тратил он их в основном на сладости. Пряники, мёд, пастилу, леденцы. Всё остальное див может добыть без особых проблем. — Он воровал? — спросил я. — Нет, — резко сказал Резо. — Он слишком долго служил в Тайной канцелярии. Для него воровство было позором. Предательством памяти хозяина. Он помолчал. — Еду добыть — не вопрос. Он не хотел становиться животным. Даже в лютые холода. Говорил, что слишком долго был конём. Хватит. А значит — нужны одежда, дом и дрова. Всё по-честному. — А поп? — осторожно спросил я. — А вот поп — классический случай, — вздохнул Резо. — Думает, что умнее всех. Хочет силу подешевле. Не понимает, что с дивами торгуются осторожно. Он наклонился ко мне и заговорил, понижая голос, будто рассказывал настоящую тайну. — С точки зрения дива всё было просто. Предложил честную сделку: работать много, брать мало. Поп согласился, потому что жадность у людей всегда громче разума. — А потом? — А потом див сделал ровно то, что обещал, — пожал плечами Резо. — Работал. Старался. А когда пришло время расплаты — взял своё. Не больше. Не меньше. Он усмехнулся. — Людям не нравится, когда договор выполняют до конца. Особенно если они надеялись, что другая сторона забудет взять свою оплату. Я молчал, переваривая. — Значит, — медленно сказал я, — сказка не про наказание жадного попа? — Нет, — ответил Резо. — Она про то, что нельзя управлять дивом, не выполняя обещаний. Обещал наказать - наказывай. Обещал поощрить - поощряй. Ну это все тебе в Академии объяснят и не раз. Поезд вздрогнул, словно подтвердил его слова. — А Пушкин знал, что пишет про дива? — спросил я. — Он знал достаточно, — сказал Резо. Он снова стал старше — морщины вернулись, плечи опустились. Но глаза всё ещё блестели. — Спи, хозяин, — сказал он. — Завтра тебе понадобится свежая голова. Я лёг, но ещё долго улыбался в темноте. *** Когда хозяин крепко уснул, Резо выбрался из клетки. Он двигался медленно, сел в кресло у окна и уставился в черноту. Для человека за окном была просто тьма. Для дива — дорога. Он видел деревья, видел редкие огоньки далёких домов, видел следы жизни — старые, новые, человеческие, звериные. Всё, что поезд оставлял позади, и всё, что догоняло его. И видел своё отражение. Старик в стекле был привычен. Но сквозь морщины, как через треснувший лёд, проступало другое лицо — ненавистное и любимое одновременно. Лицо Хвичи. Хозяина-луны. Далёкой звезды, скрытой туманом, слабой, но упрямой. Той, что светит не для всех, но для одного — всегда. И ещё — лицо Шалвы.Хозяина-солнца. Яркого. Прямого. Не умеющего прятаться. Его Резо тоже потерял. И обрёл их обоих снова — в лице своего нового маленького хозяина. Он не стал рассказывать Хвиче подробностей разговора с Владимиром. Не потому что скрывал. А потому что некоторые знания нельзя передавать рано — они слишком тяжёлые для юных плеч. Это было весной сорок пятого. Поганой весной. Когда земля ещё не знала, что скоро закончится война, а существа — стоит ли им жить дальше. Они с хозяином Шалвой были в отряде, который должен был сопроводить колдуна Меньшова и его дива через фронт. Каждый раз, когда Владимир касался шеи, колдун Меньшов говорил ему: — Нельзя, дружочек, потерпи! Не привлекай внимания к шее! Владимир был уверен, что идёт на смерть. А потому говорил честно. Всё началось с простого вопроса — почти глупого, ночью на привале. Зачем ты мёрзнешь ночью в человеческой форме, когда можешь обернуться зверем? Владимир тогда долго молчал. А потом сказал: — Потому что если я стану зверем — я выживу. А если останусь человеком — возможно, пойму, зачем вообще живу. Он говорил, что зверю не стыдно. Зверь не помнит договоров. Зверь не чувствует вины за силу. А див… Див помнит всё. Он говорил, что человеческое тело — это не слабость. Это испытание. Что холод — это напоминание. Что боль — это якорь. — Если мне станет слишком легко, — сказал тогда Владимир, — я перестану быть собой. Резо слушал. Не перебивал. Он умел слушать тех, кто стоит на краю. У них была ночь и был заваленный ночью лось, которого они честно поделили между собой и колдунами. Колдуны пожарили себе мясо на костре, а дивы съели остальное. С точки зрения колдунов они в этот момент выглядели как животные: крылатый пёс и химера орла и волка гложут кости. А они говорили. Говорили. Говорили. Владимир рассказал тогда, почему он вернулся в Тайную канцелярию. Попа он не бил, и тот и с ума вовсе не сошёл. Но черти в той истории были. *** Он нёс на руках труп девочки. Это было нелогично — лучше было взять на руки самую младшую из выживших в яме детей. Но вместо этого он нёс мёртвое тело, прижимая его к себе, почти качая в объятиях. Это было глупо. Рядом с домом попа, у которого служил Владимир, действительно жил «чёрт». Так говорили в округе. Шёпотом. С оглядкой на озеро. Ночью там видели огни.В округе нашли несколько убитых, стали пропадать дети.Люди объясняли это просто: рядом завёлся демон. Владимир слушал и молчал. А потом он наткнулся на труп. После встречи с дивом тел не остаётся. И укусы не были похожи ни на следы зубов ни одного животного. Были укусы. Грубые. Неровные.Был след колдовской силы.Он пошёл по этому следу. Он вступил в бой, поглотил этого колдуна и долго потом лежал, скорчившись на траве у самой воды, перебирая память чужой жизни. Если бы дива могло стошнить, его бы тогда стошнило. Тот колдун был безумен, жил у озера и считал себя дивом. Украл нескольких детей, держал их в яме, пытался «пробудить» в них силу, которой не существует. Он нашёл яму и доставал из неё детей по одному. Четверо были живы. Одна… одна помощи не дождалась. Они были лёгкие, слишком тихие, слишком живые для того, что с ними пытались сделать. Пока он играл в человека, кто-то использовал образ дива, чтобы творить зло. Возвращение в Тайную канцелярию Владимир «обставил с шиком» — так сказал один из колдунов, к которому позже был привязан Владимир. В этих словах было восхищение и даже уважение. Сначала он пошёл к Иннокентию. Они служили вместе — недолго, но достаточно, чтобы доверять друг другу больше, чем это принято между дивами. В руках он держал тяжёлый свёрток. — Я раскрыл дело, — сказал он вместо приветствия и положил его на стол. Иннокентий развернул ткань. Железная пасть была сделана грубо: шестерни, пружины, острые пластины, следы крови в углублениях.Рядом он положил доклад, написанный мелким, но легко читаемым почерком. А вслух просто сказал, что готов вернуться. Не потому что не смог жить иначе.А потому что иного пути у него не было. Иногда служба — это не цепь. А единственный способ не позволить чудовищам называться твоим именем. *** Хвича перевернулся с боку на бок, и Резо вздрогнул. Теперь, глядя в окно, он знал: Хвиче не нужно знать таких вещей. Пока. Пусть сначала будет дорога.Экзамены.Москва.