Зарисовки

— Ну нэ могу я это виучит! — воскликнул я по-русски, читая задание вслух. Анна схватилась за голову так, будто хотела снять её и положить рядом — отдышаться. — Не может он! Не может! Вся Россия по-русски говорит, а он не может! Она говорила это с таким чувством, будто Россия стояла за окном и внимательно слушала. Резо как раз проходил мимо с охапкой дров. Он всегда ходил мимо именно тогда, когда разговор становился напряжённым. Это был его особый талант — появляться в нужный момент и делать ещё хуже. — Один мой знакомый див выучил итальянский за неделю, — сообщил он между делом. — Ты не помогаешь, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Но я и не собирался, — честно ответил Резо. — Я просто сказал, что мой приятель-див выучил итальянский за неделю. Он ещё немецкий хорошо знал. Анна медленно повернулась. — Немецкий тоже так выучил? — Нет. Трёх немцев сожрал. — Разве у дивов бывают приятели? — спросил я, стараясь говорить чётко. По-русски. — Мы в лесу одного лося вместе ели и не подрались. Почти что на брудершафт выпили, — ответил дэви и ушёл за новой охапкой дров, будто сказал что-то совершенно обыденное. Мы с Анной забыли о споре. Думаю, именно этого Резо и добивался своим разговором и монотонным мельтешением мимо нас. — Сильный он див, умный, — сказал Резо задумчиво. — Только дурак. — Почему дурак? — спросил я. — Отдыхать не любит. Я вздохнул. — Если бы это помогло, я бы своего учителя русского съел бы, да не поможет. — Я бы тоже съела, — грустно согласилась Анна. — В табеле-то у тебя «хорошо» стоит. А на деле… Резо остановился, будто что-то вспомнил, и строго напомнил: — Люди не едят людей. Это было важное напоминание. Особенно в период подготовки к экзаменам. *** Резо превратился в коня без всякого предупреждения. Пегого и не самых лучших кровей. С выражением морды таким, будто он делает нам одолжение. Я посмотрел и вздохнул. — А… получше нельзя было? Резо обернулся обратно человеком, молниеносно оказался одет. В глазах — оскорблённая древность. — Ты думаешь, это просто? — возмутился Резо. — Он неказистый, — честно сказал я. — Я в Академию еду, а не на рынок. — Неказистый! — фыркнул Резо. — Конечно! Чем кормили, то и получилось. Да у меня был приятель-див, который вообще боевым конём у Петра Первого служил! Анна замерла с узлом в руках. — У Петра… какого? — Того самого, — важно кивнул Резо. — Царь, флот, реформы — всё, что Хвича вчера зубрил! — И что, — осторожно спросил я, — он был красивый? — Ещё какой, — сказал Резо с уважением. — Ему лучших коней скармливали! Я решил больше не уточнять. Анна помогла мне забраться. Сидеть было неудобно: спина у Резо оказалась неожиданно широкой, а шаг — слишком уверенный для существа, которое только что жаловалось на старость. Как и все деревенские мальчишки, я прекрасно сидел верхом без седла. Да и упасть со спины собственного фамилиара не так-то легко. Мы выехали за околицу. Деревня осталась позади — тёплая, знакомая, с дымом из труб и людьми, которые махали нам руками, как будто мы уезжали навсегда. Анна шла рядом до самой развилки. Потом остановилась. Она не любила долгих прощаний. Считала, что мужчинам они мешают идти. Поправила на мне ворот, как делала всегда, даже когда я был уже не маленький, и наклонилась к уху Резо. — Береги его, — шепнула она. Он не стал фыркать. Я оглянулся. Анна стояла ровно, руки сложены, взгляд прямой. Не махала. Не плакала. Любить она умела иначе. Резо шёл уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался. Часа через два он остановился, мы сели перекусить. Августовское солнце припекало. Резо обернулся псом, шмыгнул в кусты, поймал кого-то, съел. Личина требовала сил. — Всё-таки, — сказал я спустя время, — мог бы быть и покрасивее. — Привыкай, — ответил он. — В жизни редко едешь на том, кого заказывал. *** В городе было шумно. Камень, люди, крики. На нас оглядывались — на коня особенно. Кто-то хмыкал, кто-то крестился. — Умный взгляд у лошади, — сказал один извозчик. Судя по чувствам Резо, охватившим меня, он хотел бы сказать что-то вроде: «Это потому что я умнее тебя». На вокзале он снова стал стариком. Поезд до Тифлиса пыхтел, как сердитый гвелишапи. — Вот, — сказал Резо, глядя на состав. — Дальше поедем железным дэви. Я поднялся в вагон и вдруг понял: путешествие действительно началось. Не с экзаменов. Не с Академии. А с того момента, как деревня осталась позади, а впереди оказалось всё остальное. И русский язык. И история. И мир, который не спрашивает, готов ли ты, — просто трогается с места. *** Я азнаур, пусть у меня и дырявые штаны… Но я азнаур, да ещё и путешествующий с дивом первого класса. А значит, и на билет пришлось потратиться. Первый класс, с серебряной клеткой. Никакого дива первого класса эта клетка не удержит, но Резо сказал: — Правила есть правила. Клетку я запирать не стал. Вот дома, в комнате вызовов, у нас клетка как клетка! А это… тьфу. Колёса стучали так, будто повторяли даты — настойчиво, без жалости к тем, кто их забывает. Я сидел у столика и зубрил историю. — Двадцать шестого мая тысяча девятьсот восемнадцатого года… — бормотал я, глядя в тетрадь. — Грузия провозгласила независимость. Демократическая Республика… Резо сидел в клетке спокойно, как будто всю жизнь так путешествовал. — До тысяча девятьсот двадцать первого, — продолжал я. — Потом… потом… — Потом её обратно присоединили, — подал голос Резо. — Но не просто так. Я поднял голову. — Ты откуда знаешь? — Жил, — пожал он плечами. — А жить — это лучший учебник. Он откинулся назад, серебро клетки мягко блеснуло. — Февральская революция была шумная, — начал он. Увлёкся, рассказывая о тех событиях с точки зрения дива. Я слушал, забыв про тетрадь. — В двадцать первом пришли снова, — продолжал Резо, — но уже не так, как раньше. Император Александр Колчак был человеком практичным. Силой можно взять землю, но удержать — только договором. — Георгиевский трактат, — тихо сказал я. — Расширенный, — кивнул Резо. — Автономия, своё управление, свои законы. Внешняя политика — за Империей. Внутреннее — как умеете. Почти честно, по меркам истории. Он говорил легко. С иронией. Смешно вставлял детали — кто с кем спорил, кто кого перехитрил, кто просто не туда посмотрел. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. И вдруг заметил: лицо Резо стало другим. Моложе. Глаза яснее. Спина — прямее. Будто он не вспоминал, а возвращался. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил я наконец. Резо замолчал. Поезд стучал. Где-то за стенкой храпели. — От другого Хвичи, — сказал он тихо. — От дяди твоего. Я напрягся. — Он много читал, — продолжил Резо. — Очень много. Он посмотрел в сторону окна, где отражался тёмный вагон и огни станции, которой мы не знали. Потом повернулся ко мне и сказал уже привычным тоном: — Пора спать, хозяин. Завтра рано вставать. В мгновение в клетке лежала уже не старик, а собака. Крупная, тёмная, свернувшаяся клубком так. Я лёг на верхнюю полку и долго смотрел вниз. Глаза у него были не собачьи. Слишком тоскливые. Поезд шёл в Тифлис. А я засыпал, впервые понимая, что история — это не даты. Это те, кто помнит. ( Тергдалеулеби», буквально — испивший воду Терека, то есть побывавший, получивший образование в России. В нашей реальности - в первую очередь политеческое движение. Здесь более буквально. Гвелишапи - дракон)