Зарисовки

Моя мачеха, Анна, не из колдовского рода. Она из тех женщин, которые умеют держать дом, не повышая голоса, и любить так, что никто не замечает, сколько в этом любви. Резо — первый див, которого она увидела вблизи. И, надо сказать, впечатление он произвёл сомнительное. Он выглядел как древний старик, говорил загадками, мог исчезнуть в самый неподходящий момент и появиться ровно тогда, когда этот момент снова становился неподходящим. Моему отцу, колдуну высшей категории, азнауру Шалве Чартишвили, такое поведение фамилиара казалось забавным. Мне, если честно, тоже. Анна считает, что у нас с отцом дурацкое чувство юмора — одно на троих с нашим дивом. Теперь — на двоих… Отец женился не из любви — из расчёта. Как и любой колдун, он был военнообязанным и прекрасно понимал, что война неизбежна. Анна была сестрой его близкого друга — женщина спокойная, надёжная, уже пережившая развод: муж ушёл от неё, обвинив в бездетности. Ребёнок у неё был, но умер младенцем. Когда отец погиб, Анна осталась со мной. И всю ту любовь, которая у неё не успела вырасти, она перелила в меня — без остатка, без условий, будто я был её собственным ребёнком. Анна любила меня безоговорочно. Но если вы думаете, что безоговорочная любовь — это тёплые слова, жалость и вечное «пусть отдохнёт», вы просто не знали Анну. Для неё любовь означала одно: воспитать сильного человека. А сильный человек, по её мнению, не боится работы, умеет всё, не ноет и, если надо, станет воином. Она пережила слишком многое, чтобы растить из меня хрупкий цветочек. Муж у неё был колдун, а значит — солдат по умолчанию. И сына, то есть меня, она собиралась воспитать так, чтобы мир его не сломал — ни с первого удара, ни со второго… ни с десятого. А ещё у нас было большое хозяйство. И Анна считала, что если в деревне, на земле, принадлежащей нашему роду, остались женщины без мужей, значит, мы — их мужья на время. Починить крышу, натаскать воды, расчистить двор — это не подвиг, а порядок. Резо от этого страдал особенно. — Я древний дэви, — ворчал он. — Я предназначен для защиты рода, а не для таскания навоза! — Навоз тоже защищает род, — спокойно отвечала Анна. — От голода. И Резо шёл. Зимние каникулы у нас в деревне начинаются не с отдыха, а с фразы Анны: — Ну что, раз учёба закончилась — теперь поработаем. Я ждал этого с осени. И всё равно оказался не готов. Анна считала, что каникулы — это не награда, а возможность научиться тому, на что в обычные дни «не хватает времени». Дрова, крыша, сарай, помощь соседям — список был длиннее, чем мои планы на счастье. В тот вечер я сидел у печки и мрачно смотрел на огонь, будто он был виноват во всём сразу. Резо грелся рядом, вытянув ноги и бормоча что-то про старость и неблагодарную молодёжь. — Резо, — сказал я тихо. — Если ты опять про работу, — вздохнул он, — я заранее на твоей стороне. Снег я раскидаю гораздо быстрее, чем десятилетний мальчик. Но аррс ведь не в снеге… — Вот так, — сказал я. — Говорит, что мужчина без дела — это беда. — Она права, — пробормотал он автоматически… и тут же спохватился. — То есть… права, но сейчас же каникулы! Я подсел ближе. — Резо… ты же дэви. Ты древний. Мудрый. Страшный. — Особенно страшный, — кивнул он. — Придумай что-нибудь. Хоть что-нибудь. Чтобы она меня зимой не гоняла работать. Резо задумался. Очень серьёзно. Настолько, что это меня насторожило. — Зимой, тем более на каникулах, — медленно сказал он, — человек должен отдыхать. Это я поддерживаю. Но ты в следующем году отправишься в Академию. Значит, должен быть ко всему готов. Это я тоже поддерживаю. — Только один день без всякой этой работы по дому… Ну пожалуйста, помоги мне! Каникулы же! Почему вообще я, азнаур, должен всем этим заниматься? — прошептал я. И сам удивился, что в голосе слышны слёзы. В гимназии меня дразнили: «азнаур, азнаур, дырявые штаны». Штаны у меня совсем даже не дырявые — Резо умел их так зашить, что и не заметишь. Да, мы бедные, и кроме дворянского патента и клочка земли у нас ничего нет… Но я всегда думал: ну и что? А теперь почему-то вдруг… Я продолжил зло: — И так позорюсь пять дней в неделю в гимназии, а ещё эти обязанности слуги! Никто из моих одноклассников так не позорится. Хотя они там все сплошь купцы да чиновничьи дети. Азнауров — раз-два и обчёлся! Зачем мне такая жизнь? Может, лучше на скалу забраться и… Резо дёрнулся, как будто я предложил ему съесть собственный хвост. — Я не могу лгать в присутствии колдуна. Ты же знаешь. — Но ты можешь… — я подбирал слова, — говорить не всё. И я знаю, каково твоё оружие — забирать силу колдуна. Устрой мне небольшое недомогание. Резо улыбнулся. Это была плохая улыбка. — Ты растёшь, Хвича. Это меня пугает. Некоторое время он сидел молча, продолжая свою работу. — Хвича, — проникновенно сказал Резо, откладывая мои носки, которые штопал, — ты мой хозяин. Я тебя должен слушаться безоговорочно. Но должен предупредить, что ты замышляешь глупость. Простительную подростку, но не его фамилиару. И тогда я сделал то, чего не делал почти никогда. Я приказал. Плечи Резо поникли. Он опустил голову и пробормотал: — Как прикажешь… Анна выглянула во двор и сказала спокойно, как говорила всегда: — Хвича, после завтрака пойдёшь снег чистить. Я поднялся со скамьи — и вдруг понял, что пол слегка качнулся. Совсем чуть-чуть, будто дом вздохнул. Я остановился. Подождал. Пол не спешил возвращаться на место. — Ты чего застыл? — спросила Анна. — Ничего, — сказал я и сам услышал, что голос вышел тоньше обычного. Я сделал шаг — и лопата, прислонённая к стене, вдруг показалась слишком тяжёлой, как будто налитой свинцом. В пальцах появилась странная слабость, будто я долго держал что-то холодное. Резо, сидевший у печки, сразу насторожился. Он не улыбался. — Госпожа моя Анна, — сказал он тем самым тоном, от которого обычно падали полки или находились пропавшие вещи, — я бы сегодня… не стал. Анна повернулась к нему резко: — Почему? — Есть обстоятельства. Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Сердце стукнуло сильнее. Потом ещё раз. И ещё. Слишком быстро. Анна посмотрела на меня. Не строго — внимательно. — Хвича? — Я… — я хотел сказать «нормально», но язык вдруг стал сухим. — Мне жарко. И холодно одновременно. Резо уже был рядом. Он взял меня за запястье. Пальцы у него были тёплые — и он слишком долго молчал. — Странно… — пробормотал он. Это было лишнее слово. Я понял это сразу. Анна побледнела: — Он болен? Резо медленно выпрямился: — Я бы сказал… что его лучше сегодня не трогать холодом. — Простуда? — спросила она, уже подходя ближе. — Не совсем. Сердце у меня заколотилось так, что стало трудно дышать. Я вдруг понял, что мне действительно страшно. Не из-за снега — из-за того, что я уже не совсем понимаю, где вру, а где нет. — Хвича, — Анна положила мне ладонь на лоб. — Ты бледный. — Свет так ложится, — сказал я и сам не поверил. — Сердце? — спросила она тихо. — Стучит, — ответил я честно. — Как будто спешит куда-то. Резо кивнул. Слишком быстро. — Наследственное. У колдунов бывает. Очень тонкая материя. Анна села, хотя раньше всегда стояла. Руки у неё дрогнули. Через час я уже лежал укутанный, и Анна гладила меня по голове — так, как не гладила уже давно. Шептала что-то себе под нос. Резо стоял у стены, не глядя ни на меня, ни на неё. Я хотел сказать, что со мной всё в порядке. Что это глупость. Что можно идти чистить снег. Чародей приехал к обеду. Осмотрел. Послушал. Попросил меня сесть, потом встать. Я сделал это легко — и в этот момент понял, что всё прошло. Он посмотрел на Резо долгим взглядом. — Мальчик здоров, — сказал он наконец. — Крепкий. Живой. Сердце как у телёнка. Хоть сейчас снег чистить. Но… я хотел бы поговорить с вами наедине. Прикажите фамилиару оставаться здесь. Анна молча подошла к сундуку. Достала деньги. Пересчитала, вдохнула и предпочла расстаться с парой серёг. Я только сейчас заметил, что шкатулка гораздо пустее, чем была прежде. Я впервые почувствовал не облегчение, а стыд. Горячий. Тяжёлый. Они вышли. Резо остался стоять у окна. Сгорбленные плечи его вдруг распрямились. А в оконном отражении мелькнуло другое лицо — молодое, почти мальчишеское. Мелькнуло и пропало. Я вскочил с постели и подошёл к двери. — Госпожа Анна, — сказал чародей спокойно, — есть серьёзный риск. Дивы… особенно такие, как Резо, могут выйти из-под контроля, если хозяин мал. Вы знаете, что он уже один раз поглотил члена семьи? — Он сделал паузу. — Вмешательство может быть необходимым. В монастыре его можно удерживать, пока Хвича не станет достаточно взрослым и сильным. Анна сжала кулаки, стараясь собраться: — А если мы это сделаем… всё хозяйство? Деревня? Всё держится на нём! — Я знаю, — сказал чародей, — но ребёнок важнее. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми. Я почувствовал, как горечь и страх смешались с пониманием: я своими действиями поставил всех под угрозу. Анна закрыла глаза, глубоко вздохнула. Слёзы катились по щекам. Я подбежал к ней, закричал: — Это я виноват! Это я ему приказал! Я просто работать не хотел! Анна взорвалась не сразу… Исполнила свой долг гостеприимной хозяйки, накормила чародея. Серьги он брать не стал, а вот от ветчины с собой не отказался. Мы пообедали в тишине. Резо, как положено диву, не сидел с нами за одним столом — устроился у печки, ел кашу с салом раза в три больше, чем мог бы съесть такой тщедушный старик, будь он человеком. А когда обед закончился и Резо стал собирать со стола посуду, Анна сбросила деревянную миску со стола и заорала: — Вы понимаете, что наделали?! Резо попятился, словно ожидая удара. Я опустил голову, не зная, куда спрятаться. — Молчать! — закричала она так, что, казалось, сам воздух сжался. — Ты — древний див! Ты должен был остановить! — Я хотел… защитить, — пробормотал Резо, тихо, почти шёпотом. — Защитить?! — она рассмеялась сквозь слёзы. — Я хоронила ребёнка! Маленького! Холодного! И мне говорили: «Просто простыл»! А теперь мне ещё говорят, что ты вытягиваешь силу из колдунов, что ты поглотил ребёнка — брата моего мужа! Резо тихо сказал: — Да. Но господина Хвичу я не поглощу. Анна отвернулась. — Видеть тебя не могу. Иди работай. Он потоптался на пороге. — А наказание? Анна не обернулась: — Сам себя накажи, чёрт лохматый. Резо поклонился и вышел. *** Резо тогда только перешёл из второго класса в первый. Стал из «кудиани», хвостатых, полноценным дэви — дивом первого класса. Откровенно говоря, жизнь Курши, весёлого пса Курши, нравилась ему больше, чем дурацкое человеческое тело и дурацкие человеческие обязанности… Гражданская война, будь она неладна, необходимость защищать хозяина — всё решила за него. Сыновей хозяина он обожал. Близнецы, как солнце и луна. Разные и по-своему прекрасные. Хвича был слабым ребёнком: болел, много плакал. Но был с Куршей, а потом с Резо всегда ласков и нежен, обучил его писать и читать. И колдуном стал бы сильным. А Шалва был другим. Сильным. Ловким. Живым. Тем, кому всё давалось без усилий — и потому он даже не понимал, за что его могут ненавидеть. Они спорили постоянно. Как спорят близнецы, когда каждый хочет доказать, что он не тень. В тот день спор был глупым. И после него Хвича ушёл. Резо — глупый, глупый, глупый молоденький фамилиар — не сразу это заметил. Занят был: шуточно боролся с Шалвой в своём боевом облике, и так это было здорово! Крылья, шерсть, четыре лапы. Думал, что Хвича в библиотеке. Погода менялась быстро. Мокрый снег. Тяжёлый. Липкий. Он приказал Резо остаться. — Не иди за нами, — сказал он резко. — Это приказ. И Резо остался. Глупый, глупый, послушный пёс в человеческом облике. Он чувствовал воду. А вода лишает дивов сил. Снег был мокрым. Камни — скользкими. Мир — враждебным. Он поскулил немного. И пошёл. Не за Шалвой и Хвичей… просто в сторону гор. В сторону гор идти к у не запрещали. Нашёл их на склоне. Хвича лежал странно, и Резо быстро понял почему. Позвоночник был сломан. Он уже не чувствовал боли. Шалва стоял рядом и не понимал, что делать. Он кричал. Звал. Пытался поднять брата — и не мог. Скала была крутая. Спуск — невозможен. Резо понял всё сразу. Он был истощён. Мокрый снег прожёг его до самой сути. Он не смог бы спустить обоих. Даже одного — с трудом. Он поглотил Хвичу. И это придало ему сил спустить со склона Шалву. А дальше — он отказался быть человеком. Потому что, когда он смотрел в зеркало, на него смотрел Хвича. Его глаза. Чужая жизнь, застрявшая внутри. Шалва не заставлял его. Хозяин и хозяйка — тоже. Они все горевали слишком сильно, чтобы ещё и требовать. Резо жил зверем. Долго. Потом — понемногу — он снова начал принимать человеческий облик. Но предпочёл казаться стариком. И потому, когда новый Хвича — живой, упрямый, сердитый подросток — заговорил про скалу, Резо очень сильно испугался. Очень сильно. Потому что, поглотив Хвичу, он знал то, о чём никому не сказал: тот не соскользнул со скалы случайно. Он осознанно сделал шаг. Госпожа Анна спала, когда Резо вошёл в спальню. Он достал из сундука шкатулку. Вынул оттуда серебряные украшения госпожи, связал их между собой ниткой, чтобы аккуратно вытащить потом. Проглотил их. Серебро обожгло пищевод. Легче не стало. *** Анна три дня с нами не разговаривала. Не кричала. Не смотрела. Ничего не поручала. Я мог делать что угодно. Читать. Рисовать. Гулять с друзьями. Он не делал ничего. Дом без её голоса оказался пустым. День без приказов — бессмысленным. Без заботы — холодным. В свободное время Резо сидел на крыльце и молчал, иногда морщился и массировал то грудь, то живот. Я сидел рядом. Мы не разговаривали. На третий день я понял: работа — это не наказание. Это способ сказать: «ты мне нужен». А тишина — вот настоящее наказание. На четвёртый день, тридцать первого декабря, Анна вышла во двор. Мы с Резо сидели на ступеньках. Солнце светило ярко, нагло и не к месту, искрился снег. Анна подошла не спеша. Села рядом. Между нами — ровно столько места, сколько нужно, чтобы не задеть и не оттолкнуть. — Резо, ты не знаешь, где мои серебряные украшения? Дэви вздрогнул. — В очень надёжном месте, госпожа моя. — Верни их в шкатулку, ладно? Мне так спокойнее. Что это у тебя изо рта торчит? Нитка? Резо пробормотал что-то невразумительное. Она долго молчала. Потом вытащила из-под платка два леденца. Один протянула мне. Другой — Резо. — Мне сказали, дэви любят сладкое, — сказала она так, будто говорила о погоде. Резо взял леденец не сразу. Посмотрел. Потом поднял глаза. — Любят, — ответил он медленно. Анна кивнула. — Вот и ешь, хвостатый пройдоха. Резо хмыкнул. И это был первый звук, похожий на смех, за эти три дня. Я придвинулся ближе. Очень осторожно, будто боялся спугнуть. — Прости меня, мама, — сказал я. Она не ответила. Просто положила ладонь мне на затылок. Тяжёлую. Тёплую. Настоящую. Резо сидел рядом и молчал. Леденец у него уже исчез. Мы ещё немного посидели, глядя на снег, и пошли готовиться к Новому году.