Больше не последний

      Селение Учиха больше походило на город. По крайней мере, когда Кавараме разрешили снять повязку, он подумал, что оказался посреди настоящего города — такие вокруг были большие дома, такая широкая улица, на которой он стоял, одной рукой комкая ткань повязки, а другой вцепившись в руку старшего Учихи.       И шумели вокруг совсем не так, как в селении Сенджу. Не так, как в городе, конечно, но… вон две старухи переговариваются у ворот, не приглушая голос, вон несколько мужчин столпились вокруг тачки с какими-то свертками и шумно выясняют отношения, вон совсем маленькие дети пробежали со смехом и радостным визгом. И никто не прикрикнул на них — мол, шиноби должны быть тихими.       А где-то за оградами, за стенами зеленой листвы слышалась музыка — флейта и кото как будто переговаривались звуками.       Совсем не так, как дома. Он даже не мог выразить словами, в чем это отличие: может быть, в радостном «здравствуйте, Саске-сэнсэй!» от пробежавших детей, или веселом «доброго дня, ребятки!» от старух и «здорово, брат!» от мужчин возле тачки? Отца — да и прочих взрослых воинов Сенджу — следовало приветствовать вежливо и почтительно, ибо они были защитниками клана от множества врагов, стремящихся их уничтожить…       Должно быть, если люди в селении Учиха вели себя так небрежно, их никто не пытался уничтожить. Хотя дома говорили, что Учиха всех ненавидят, и их тоже все ненавидят, даже они сами себя ненавидят — потому, что от ненависти возрастает сила Проклятых глаз, и этой силой они подчиняют всех… Каварама невольно хихикнул, вспомнив рассказы тетки Кеко — за минувшие дни он уже успел убедиться, что насчет ненависти — это точно неправда.       И — столько неба! Столько солнца… дома, в селении Сенджу, старые деревья нависали над крышами, переплетались ветвями над тропинками, затеняли дворы, помогая укрывать деревню от наблюдения с воздуха. Там пахло зеленью, цветами и плодами, мокрой землей…       Здесь пахло нагретой солнцем пылью, сухой соломой, животными, едой и дымом очага. Так странно! Как будто Учиха совсем не боятся, что их могут найти по запаху призывные звери других кланов…       И еще — не было никакого черного дыма от вечно горящих огней катона, которые, как рассказывали дома, были непременно положены Учихам.       — Я на отчет, — сказал командир — Учиха Саске, тот самый демон — возрожденный Индра. — А вы все в лекарский дом. Иди, иди, не бойся, — он высвободил руку и подтолкнул Кавараму в спину. — Акено, проследи, чтоб никто не убрел, куда не надо.       — Прослежу, — серьезно кивнул старший в команде без малейшей дрожи в голосе. — Пойдем, парни, вы знаете правила.       И все пошли. Ворча и досадливо вздыхая, но совершенно не пытаясь свернуть и затеряться среди домов. Каварама только моргал изумленно — дома взрослые шли к ирьенинам, только когда были ранены, а Учиха даже ни с кем не сражались! Ну, за исключением пожара и простых людей, которым они помогали почти десять дней, пока самые тяжелые дела не были сделаны. Кто должен был умереть, тот умер, кто мог выжить, тот пошел на поправку с помощью чакры и «тайных секретов шиноби». Оставшихся без крова приютили родственники или друзья в уцелевшей части города или в деревнях по округе…       — А какие правила? — шепотом спросил он у Мадары, когда они свернули с улицы, зайдя на просторный двор перед странным домом, построенным как будто не как положено — из дерева и бумаги, а с помощью техник дотона. Вот только откуда они у Учих? Может быть, они взяли кого-то в плен и уговорили поработать?       — Осмотр после миссии — обязателен, — тихо ответил Учиха. — Это как бы для того, чтоб не случилось болезни — пару лет назад в клане Хьюга началась оспа, у них тогда многие погибли и многие ослепли, — он явственно вздрогнул. — У нас мало лекарей, а те, что есть, не очень сильные в ирьедзюцу. Зато они научились видеть болезнь, пока она еще как семечко, так что, если кто-то на миссии подцепил опасную заразу, его оправляют в карантин.       — А еще это способ поймать тех, кто имеет привычку бегать от врачей, — добавили сзади. Каварама аж подпрыгнул от неожиданности. — Герои! Плюнут, чакрой прижгут, лопухом залепят, и думают, что само рассосется! — говорила очень красивая девушка в белой юкате и с корзиной в руках. Странно говорила — вроде бы с возмущением, но не злобно, а весело. — Привет, парень! Я Митико, дежурный лекарь.       И улыбнулась.       Каварама надеялся, что не покраснел.       — Я… Райто, — представился он, вовремя вспомнив о маскировке. — Райто из Мацуямы. У нас был пожар…       — Парень остался сиротой, — старший Учиха — Акено — хлопнул его по плечу. — И близкой родни у него нету, а дальняя… сэнсэй заметил, что у него есть хорошие способности, предложил отправиться с нами, ну, парень и решил, что лучше здесь попытать удачу, чем у чужих людей из милости жить.       — Не поздно ли? — девушка покачала головой и пошла по двору, поманив их следом. — Ему ведь уже лет восемь, наверное?       — Мне уже… почти десять, — признался Каварама. — Мы просто жили небогато… но я быстро учусь! Лучше так, чем… милостыню просить!       — Хорошо, если ты будешь стараться, — девушка мягко рассмеялась, поднимаясь на крыльцо. — Пойдем сюда… Ами-сан, я в зеленую комнату!       — Слышу! — откликнулись из глубин дома.       Перед глазами Каварамы промелькнули беленые стены, внутренние помещения за распахнутыми дверями — свернутые футоны, ящики, столы, уставленные странными вещами и свитками… так интересно! У Сенджу не было никакого специального дома для лечения — были просто дома, в которых жили ирьенины, а еще был «чумной сарай» — сам Каварама этого не застал, но говорили, когда отец был молод, случилось страшное поветрие, против которого даже живая чакра Сенджу оказалась бессильна. Тогда всех больных просто относили в большой сарай на окраине селения, где они или выздоравливали, или умирали.       Сарай стоял там до сих пор — страшный, черный. Когда поветрие кончилось, его хотели было сжечь, но побоялись, как бы семена болезни с дымом не проникли в легкие. Так он и остался, заброшенный, заросший и потихоньку разваливающийся сам по себе. Каварама порой ходил туда с друзьями — зайти внутрь они не решались, но высматривали в темнеющих провалах духов болезни, пугали сами себя.       А здесь было светло, свежо и прохладно, и пахло чистотой, полынью и мятой. И красивая девушка напротив улыбалась, и говорила старшему из Учих — «все в порядке, от дыма в легких — вот этот сбор, от головной боли — вот этот…»       И не рявкала злобно «здоров, свободен!», как Амида-сан.       А потом она повернулась к нему и дотронулась до его лба прохладными пальцами. И Каварама только и мог, что глупо улыбаться, пока она озабоченно качала головой и говорила, что видно, в его семье думали, что, если детей не кормить, они научатся питаться солнечным светом, как те святые из страны за Закатным морем.       Когда они выходили из лекарского дома, он оглянулся и увидел, как она что-то пишет в длинном свитке, и свет из окна очерчивает тонкий профиль.       Каварама подумал, что в этот день узнал две важные вещи: на ком он в будущем женится, и чем по-настоящему хочет заниматься. Лечить людей казалось ему гораздо более важным делом, чем жечь дома.