Больше не последний

      Он уходил без сожалений.       Ему было не о чем сожалеть.       В Конохе не осталось ничего, что он мог бы назвать своим — даже могил и дома благодаря Пейну. А друзья… а что друзья. Он не Наруто и, к сожалению или к счастью, не может называть своими друзьями всех, с кем ему выдался случай идти по одной дороге, вместе работать или просто жить в одной деревне.       «Я должен разобраться в себе», — сказал он, и Узумаки тут же заявил, что поможет.       «Мне лучше делать это самому», — он еще раз попробовал объяснить, что помощник ему в этом деле не нужен.       «Но мы же друзья», — заявил Узумаки, глядя на него незамутненным взором. И от этих слов Учиха ощутил тупое безнадежное раздражение.       «Мы же друзья» — и на основании своего мнения Наруто полагал, что имеет полное право лезть ему в душу.       Вот дерьмо.       Простейшая психологическая манипуляция. Но эффективная — и если Саске сейчас выскажет все, что хочет сказать — что с Узумаки у них ничего общего по жизни нет, не было прежде, и вряд ли появится впредь, что тот лезет, куда не просят, что он рехнется в этой деревне, где погибла его семья, где он сходил с ума и умирал в опустевшем квартале, где пахло кровью даже спустя много лет…       То Узумаки снова окажется благородным героем, а он, Саске — мелким негодяем. И хуже того — этот болван упрется, и попытается его удержать, хоть бы и переломав ему кости, как уже однажды обещал.       Учиха вздохнул, понимая, что сейчас ему придется врать. Он не любил это дело — вранье резало слух и царапало горло, но иначе ему не видать покоя.       «Послушай, Наруто, — тихо произнес он, надеясь, что его лицо выглядит достаточно серьезно. — Я бы не сказал этого, но тебе могу доверить тайну…»       Узумаки сделал круглые глаза, и закивал, показывая, что да — может.       «Кагуя запечатана, — после судорожного поиска приемлемой идеи наконец сообщил Саске. — Но она была не одна такая. Когда я ходил по измерениям, я видел следы… понимаешь?»       Судя по выражению лица, Узумаки не понимал.       «Они могут прийти сюда, — прошептал Саске. — Ее сородичи… могут прийти, и захотеть сделать то же, что и она».       Дошло. Узумаки нахмурился, и почти видно было, как у него в голове движутся мысли.       «Но не обязательно же, что они будут такими, как она!» — разродился он наконец странным выводом. Ну, дебил…       «Не обязательно», — терпеливо согласился Саске. — «А вдруг? Я должен проверить это».       «Тогда я пойду с тобой!» — обрадовался Узумаки. Блядь…       «А как же твоя мечта?»       «Но я же обещал вернуть тебя в деревню!»       «Так ведь я вернулся», — Саске окинул взглядом крыши домов, видневшиеся со скалы Хокаге, на которой они разговаривали.       «Мне кажется, что ты как-то не по-настоящему вернулся», — хмурясь, сообщил Узумаки, и Учиха вздохнул. Что ни говори, а бывший сокомандник прекрасно умел чуять чувства людей. Только вот причины этих чувств понимать не желал.       «Конечно, ведь мне придется уходить», — Саске улыбнулся, чувствуя прилив вдохновения. — «Я многое понял. И я буду защищать деревню из тени, так, как это делал мой брат…»       Он выговорил это, не подавившись, не иначе, как чудом.       «Я понял!» — радостно воскликнул Узумаки. — Ты уйдешь… но на самом деле останешься, да?»       «Верно», — терпеливо кивнул Учиха, про себя поражаясь такой странной логике. Впрочем, Узумаки пришел к тому, что было ему нужно, и не важно, каким путем он это проделал. Теперь надо закрепить успех… — «А тебе нужно исполнить свою мечту. Я знаю, ты это сумеешь».       Суметь-то сумеешь, ты ж герой войны. Только вот как скоро ты взвоешь от тоски, погребенный под лавиной бюрократии? Как скоро начнешь видеть грязь на изнанке своего прекрасного мира? Хотя, начнешь ли — позволят ли тебе? Героям вредно много видеть и думать. Героям лучше умереть во имя своей героической цели, а если уж повезло выжить… что ж. Их окружат восхищением и уважением, и будут тщательно следить, чтобы на дороге, по которой идет герой не было видно ни кучки дерьма, ни лужи крови.       Да, Узумаки будет хорошо в Конохе. Но не ему — раскаявшемуся преступнику с клеймом безумца. Даже думать об этом смешно.       «Мне жаль, что ты уходишь», — с вдохновенной улыбкой сообщил Наруто. — «Но я понимаю твое желание защищать Коноху. Здорово, что теперь у тебя есть дом, и тебе есть, куда вернуться. Мы будем ждать тебя, и Коноха будет ждать».       Дом… кусок пустой земли на месте кланового квартала, где уже начали сооружать какие-то дома и склады. И кто это — мы, которые будут его ожидать? Наруто, который, похоже, мнит его своей собственностью? Сакура, которая даже после гендзюцу глядит на него влажными глазами, и кажется, только свистни — разденется и упадет на спину? Противно…       Коноха? Смешно… Конохе будет плевать на него, пока он не представляет угрозы. Совершенно чужие люди, которым совершенно нет дела до последнего члена уничтоженного клана. Так почему же он должен считать их родными?       Интересно, что чувствовал Мадара, когда Хаширама заявил, что хочет, чтобы все в деревне стали его братьями? Когда ему вместо родного человека щедрым жестом предложили толпу, большая часть которой была его врагами, а меньшая считала безумцем и убийцей брата. Да еще предложили доказывать этой толпе, какой он хороший. От такой перспективы не то, что с ума сойдешь — сбесишься и кусаться начнешь…       Саске улыбался, кивал и соглашался с трескотней Узумаки, думая о том, что скоро все это закончится.       Он готовился уходить тщательно и внимательно, стараясь не упустить ни единой мелочи. Он должен был выглядеть безобидным, раскаявшимся и смирившимся. Не замечать настороженных взглядов и опасливых шепотков. Учиха… безумцы… нукенины… преступники… проклятый клан.       Наруто решил напоследок осчастливить его помимо его воли, и, выяснив откуда-то правду об Итачи, поведал о ней всей Конохе, а Саске мог вновь наблюдать в действии переменчивость народного мнения. Он помнил, чьи голоса радовались смерти преступника — и те же голоса теперь твердили, что никогда не верили в то, что такой милый и благородный мальчик мог быть убийцей.       Зато на клан вылилось столько дерьма, что хватило бы завалить Коноху до самой скалы хокаге. Оказалось, что Итачи с детства подвергался унижениям, побоям и изнасилованиям, что его воспитывали, как цепного пса, заставляли мучить котят и убивать детей. Брата — несчастную жертву семейного насилия — хором жалели. Саске тоже жалели, как жертву дурной наследственности. Но ничего, Наруто исправил бедного Учиху, а Сакура, с которой он пару раз сходил в кафе, исцелила его сердце.       Опровергать слухи он не имел силы, да и не знал, что можно сделать с желанием людей смаковать гадости.       Главной темой пересудов постепенно становилось: откажется ли Учиха от своей фамилии, и чью фамилию возьмет взамен, Харуно или Узумаки. Услышав последнее, он содрогнулся, представив себе себя вместе с джинчурики, считавшим мытье, стирку одежды и чистку зубов напрасной тратой времени.       Надо было уходить, пока не поздно. И подальше, подальше…       Он не знал, куда его занесет дорога по измерениям. Поэтому старался подготовиться ко всему, скупая провизию, оружие и лекарства, благословляя искусство печатей и Орочимару, буквально вколачивавшего в голову ученика знания, которые, как он считал, были нужны.       И вот, этот день настал.       Он написал пространное письмо Наруто и Сакуре, благодаря за все, что они сделали для него. Проверил, как действует новая рука — его шанс на мокутон. Пробежался по спискам приобретенного и сделанного — ничего не забыл. Даже оставил завещание — деньги, свитки со своей и клановой историей, набор хорошего оружия и описания техник — на случай, если пара ночей, проведенных с бывшей сокомандницей, принесет плоды. Если же нет… что ж, может, когда-нибудь отыщется кто-то, имеющий в жилах каплю их крови, и сумеет пробудить шаринган. Если такое случится, тот неизвестный получит подарок от родича. Это пусть малый — но шанс на возрождение клана… а он слишком устал.       Пора.       Он надел пояс с печатями, накинул темный плащ, натянул неприметное хенге и вышел в толчею вечерних улиц. В последний раз…       В последний раз он шел по улицам Конохи, окидывая взглядом чужую жизнь, и ощущая себя бесконечно одиноким, словно лист на осеннем ветру. Пожалуй, это было пафосно и глупо, но именно так он и чувствовал себя — иссохший лист, чья судьба — тихо истлеть на земле.       Он вышел за ворота, предъявив охранникам пропуск, выданный по настойчивой просьбе Наруто. Задерживать его не стали: бывший учитель хоть и грозил тюрьмой, но в приватном разговоре намекнул, что неплохо бы Саске провести пару лет на какой-нибудь длительной миссии подальше от деревни.       И пошел по краю широкой дороги, по которой тянулись в деревню повозки, телеги, экипажи, всадники и пешеходы.       «Забавно. Все идут в Коноху — а я один из нее».       Он шел, вспоминая о том, как много лет назад по этой же дороге шел на первую миссию за пределами деревни. Каким простым тогда казался мир… как было легко тогда.       Он был глупым ребенком, воображающим о себе слишком много, и не по заслугам. Ему казалось, что он — исполнитель великой миссии, мститель за честь клана. А потом оказалось, что месть не имеет смысла. Его брат — всего лишь жертва, пусть не семейного насилия, но чужих интриг. А месть Конохе… зачем? Ведь это просто место, где живут люди, основная часть которых даже не знает о невидимой борьбе, в которой его клан потерпел окончательное поражение. Борьба за умы, за репутацию, за честь. За то, чтоб зваться кланом основателей, а не кланом демонов.       И люди, повторяющие грязные слухи, всего лишь орудие этой борьбы…       «А может, мне все же попробовать если не победить, то хоть отыграться? — внезапно задумался он. — Вернуться через пару-другую лет, жениться на Сакуре, ходить на миссии, воспитывать детей. И чтобы самой большой проблемой были их шалости и разбитые коленки. Слухи к тому времени поутихнут, а я возьму и правда сменю фамилию! Стану приличным шиноби, откажусь от безумного наследия своей семьи. И детей воспитаю так, чтоб у них в жизни шаринган не прорезался!»       Он представил себя в зеленом жилете, идущим по улице деревни вместе с Сакурой и их ребенком — почему-то девочкой в коротком красном платье и огромных красных очках, похожих на очки Карин, и ощутил тошноту.       Нет. Нет, это не для него.       Назовись он хоть Харуно, хоть Узумаки, он все равно останется Учихой, и никогда не сможет принять то, что Коноха сделала с его семьей. Он может врать окружающим, но если он начнет врать себе, выдавая имеющееся за желаемое, то очень скоро рехнется.       Он шел, считая сенсорные посты, охватывавшие окрестности Конохи. Один, второй, третий… тянулась дорога, тянулись столбы электропередачи, тянулось время.       Четвертый пост.       Пятый пост.       Шестой, восьмой, десятый.       На то, чтобы растянуть наблюдение дальше, у Конохи пока не хватало людей.       Он свернул в лес, отошел подальше, чтобы его не увидели с дороги, и открыл путь в мир снега и холода — идеальный мир для того, чтобы спокойно посидеть и подумать.       Ледяная крошка ударила в лицо. Саске шагнул вперед, закрыл путь — и мгновением позже о том, что он пребывал в этом мире, говорили лишь примятая трава и быстро растаявшие снежинки.