Наследница Чёрной Зари

Наследство, которое

не выбирают

Меня не родили в любви. Меня оставили, как оставляют тяжелый чемодан с чужими грехами. Я помню это лишь как смутное чувство: резкую прохладу бархата на щеке, запах дыма и чего-то горького в воздухе, и два силуэта, растворяющихся в ночи. Не было ни поцелуя, ни слова на прощание. Только голос моей матери, Беллатрисы, шипящий где-то над головой: «Кровь Блэков сильна в ней. Сделайте из неё орудие». Так я стала призраком в доме призраков. Гриммо-плэйс 12 не был домом. Он был саркофагом, обтянутым обоями. Моей нянькой стала тишина, прерываемая скрипом половиц, а моими собеседниками — портреты на стенах, которые смотрели на меня с холодным любопытством, словно оценивая новый экспонат в музее вырождения. Бабушка, леди Кассиопея, была самым древним и величественным портретом из всех, но она двигалась. Её прикосновения были похожи на касание сухих листьев, а голос — на скрежет замшелого камня. «Ты — последний росток на нашем древе, Астория, — говорила она, и её трость отстукивала по полу ритм, под который я училась дышать. — Мы выровняем тебя. Мы вырежем из тебя всё лишнее». И они резали. Моим миром стали не детские игры, а ритуалы. Каждое утро начиналось с того, что я училась существовать правильно. «Шея прямая, будто тебя подвесили за волосы. Взгляд — чуть сверху вниз, даже если собеседник выше. Это не высокомерие, дитя, это — напоминание о положении». Бабушкины пальцы, холодные и цепкие, поправляли мой подбородок. Я замирала, превращаясь в статуэтку. Меня учили языку, на котором говорили не словами, а едва уловимыми жестами. Поднятая бровь — скепсис. Легкий наклон головы — снисходительное одобрение. Молчание — самое страшное осуждение. Я научилась пить чай так, чтобы чашка была продолжением руки, а не просто посудой. Научилась улыбаться лишь уголками губ — открытая улыбка была вульгарна. Всё во мне должно было кричать: «Я — Блэк. Я — избранная. Вы — пыль». Но внутри, под слоями фарфора и ледяных уроков, теплилось что-то живое, неправильное. Жажда. Не власти, нет. Простого тепла. Солнечного луча на ковре, запаха свежей выпечки, смеха — настоящего, не того, что звучал на старых семейных сепиях. Я стала шпионить в своем же доме. Пока портреты дремали, я пробиралась в забитые ходы, трогала забытые вещи, сдувала с них пыль столетий. Я искала не магию, а следы жизни. Отпечаток пальца на старом зеркале, закладку в книге, детский рисунок на полях пергамента. Доказательство, что здесь когда-то жили люди, а не портреты в рамах Мне исполнилось одиннадцать, когда дом наконец шепнул мне свой секрет. Я гналась за укатившимся хрустальным шаром — своим единственным «другом» — и втолкнула его в щель под старым постаментом. Раздался тихий щелчок, и часть темной панели отъехала. Сердце заколотилось не от страха, а от ликования. Моё. Это было моё открытие, не бабушкино, не семьи. Лаз вёл в крошечную комнатку, больше похожую на каморку для забытых вещей. Воздух пах озоном и старыми страницами. И там, на грубом столе, под толстым пластом пыли, лежал Он. Не песочные часы, нет. Это было украшение. Изысканная золотая сфера, ажурная, как паутина, внутри которой танцевали и переливались бриллиантовые пылинки. К нему вела тонкая цепочка. Маховик Времени. Я не знала его названия тогда, но чувствовала его. Он вибрировал тихой, высокой нотой, которую слышала только я. Разум, вышколенный бабушкой, забил тревогу: «Не тронь. Чужое. Опасно». Но то живое, ненасытное любопытство внутри меня оказалось сильнее. Оно кричало: «Твое. Тайна. Возможность». Дрожащими от непослушания пальцами я надела цепочку на запястье. Металл был удивительно тёплым, будто ждал меня. Я не планировала никуда идти. Я просто, глядя на танец пылинок в луче лунного света, подумала: «Каким ты был, дом, когда здесь смеялись? Где ты прячешь свои краски?..» И мир взорвался. Не болью, а полным распадом. Золотая сфера на моей руке вспыхнула ослепительным белым светом. Песчинки взметнулись вихрем. Меня вырвало из самой себя, растянуло в нить, растворило в хаосе звуков и образов: крики чаек, обрывки чужих разговоров, мелькание лиц. Я не кричала. Меня отучили кричать. Я лишь беспомощно наблюдала, как рассыпается моя единственная, холодная реальность. Я пришла в себя, упав во что-то мягкое и влажное. В лицо ударил запах — земли, роз и свежескошенной травы. Воздух был густым и сладким, в нём не было лондонской сажи и запаха тления. Я открыла глаза. Передо мной стоял наш особняк. Но он был… живым. Окна сияли золотым тёплым светом, по чёрным решёткам вился настоящий, живой плющ, а с крыши не сыпалась каменная крошка. Паника, острая и животная, сжала горло. Я попыталась встать, но ноги не слушались. — Боже мой! Девочка! Кто-то бежал ко мне. Я зажмурилась, готовясь к окрику, к щипку, к холодному допросу. Но руки, которые коснулись моих плеч, были мягкими. Голос — полным беспокойства, а не гнева. Я открыла глаза и увидела их. Мужчина в безупречных мантиях с умным, строгим лицом. И женщина — её глаза были огромными, тёмными и такими добрыми, что мне стало физически больно. Я знала эту фамилию. Я видела её на гобелене. Гринграсс. — Смотри, Эдгар, на её шее… герб Блэков? — мягко сказала женщина, опускаясь передо мной на колени. Её взгляд был таким тёплым, что мне захотелось в него провалиться. — Милая, как тебя зовут? Откуда ты? Мой разум заработал с бешеной скоростью. 1939 год. На столе лежит газета. Здесь сейчас молодые Блэки. Они узнают чужак. Они убьют или сдадут. Ты — ошибка времени. Инстинкт, тот самый, что веками оттачивался в моей крови, сработал сам. Я подняла на леди Гринграсс глаза — огромные, полные искусственной, выученной беспомощности и настоящего, животного ужаса. Я сделала своё лицо чистым листом, на котором можно было написать любую жалостливую историю. Голос, сорвавшийся с моих губ, был тихим, хрупким и идеально лживым: — Я… не помню. Я только знаю, что меня зовут… Астория. Я видела, как этот взгляд — взгляд матери, которой у меня никогда не было, — смягчился, наполнился состраданием. Я сделала последнюю, отчаянную ставку. Я протянула к ней руку, та самая, на которой под рукавом платья таился золотой маховик. — Пожалуйста, — прошептала я, и в этом шёпоте была не только игра, но и самая чистая правда моего существования. — Я боюсь. Не оставляйте меня. Эдгар и Элеонора Гринграсс обменялись взглядом. В этом взгляде было решение. Спасение чистокровного ребёнка, да ещё и с кровью Блэков, в смутные времена — это был и долг, и удача. — Глупости, дитя, — сказала Элеонора Гринграсс, и её голос обвил меня теплее любого пледа. Она сняла с плеч лёгкую шелковую накидку и укутала меня. — Теперь ты в безопасности. Пойдём домой. Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и живыми. Я сделала шаг через порог сияющего дома, украдкой глянув на своё запястье. Бриллиантовые песчинки в маховике замерли, успокоились. Он молчал, став моим самым страшным и самым дорогим секретом. Я вошла в тепло и свет, оставив во тьме прошлого не только своё время, но и ту девочку — холодную, тихую Асторию Блэк. Её больше не было. Была только я — испуганная, сбившаяся с пути душа, готовая притвориться кем угодно, лишь бы это тепло никогда не заканчивалось. Я не знала, кем стану здесь. Но я знала одно: моя старая жизнь закончилась. А новая — только началась, и на этот раз я буду писать её историю сама.