Не слишком "Тёмные аллеи"

      Субботними вечерами, часов в девять, а иногда и в одиннадцать, они выходили из зала театра и направлялись к гардеробу. На полпути она отставала, остановившись у зеркала, чтобы поправить причёску или макияж, а когда заканчивала, он уже надевал на неё шубку. Или спускались с освещённого огнями крыльца кинотеатра. Надевая кожаные перчатки, он чуть обгонял её и придерживал за локоть, когда она отпускала перила и ступала на скользкий асфальт. А в тёплые дни прогуливались по парку в окружении заиндевевших тополей и берёз. Они шли под руку по какой-нибудь безлюдной аллее, никуда не торопясь и не говоря ни слова. Когда она, кутая длинную шею в меховой воротник, начинала жаловаться на мороз, он кивал, безмолвно соглашаясь. И тогда замшевые сапоги на тонком каблуке рядом с чёрными идеально начищенными ботинками цокали к выходу из парка.       И по пути домой им почти всегда встречалась какая-нибудь одинокая женщина, которая невольно засматривалась на них, а иногда даже ахала: «Какая пара!» Оба они были так молоды, свежи и хороши собой, что, казалось, озаряли вечернюю улицу ярче фонарей и горящих магазинных вывесок. Она – тоненькая и хрупкая, с упругой грудью и миниатюрными ступнями. Её большие светлые глаза смотрели из-под длинных ресниц гордо и вдумчиво. Удивительно нежный овал бледного лица обрамляли выбившиеся из причёски кудри. Он – выше неё чуть ни на голову, осанистый, длинноногий, стройный. Его худое лицо с острыми скулами и ровным носом выглядело как-то очень аристократично. Густые чёрные волосы блестели, посеребрённые снегом. В глубоких карих глазах читались ум и затаённая печаль. Они смотрелись вместе очень гармонично, будто их губы были созданы только для того, чтобы однажды навечно слиться в поцелуе. И совершенно не вписывались в обыденность и серость этого города. Особенно, когда по крошащейся плитке обходили памятник Ленину, столь типичный для всех городских площадей в России. Или шли по опустевшему тротуару вдоль ряда одинаковых домов. А в тёплые дни по заснеженному парку мимо голых деревьев и покрытых ржавчиной качелей, поскрипывавших от ветра. Их невозможно было представить на автобусной остановке или в очереди в поликлинику. Так же, как и представить их отдельно друг от друга. А между тем, они познакомились всего полгода назад, жили вместе и того меньше, и становились настолько близки только один раз в неделю и только на пару часов.       Субботними вечерами, часов в десять, а иногда и в половину двенадцатого, они ехали в лифте на седьмой этаж. В общем коридоре он ставил на полку отполированные ботинки и отпирал дверь квартиры. В просторной прихожей они снимали верхнюю одежду и молча расходились по разным комнатам. Она, закрывшись в спальне, стаскивала через голову бархатное платье, ломая остатки причёски, гневно бросала в шкатулку подаренные им колье и серьги. И, оставшись в одном белье, падала на кровать в слезах. Рот её с размазанной красной помадой некрасиво кривился, а тонкие пальцы цеплялись за покрывало. Он в это время, не переодеваясь, садился в кресло в гостиной, брал с журнального столика книгу, открывал уж который раз на одном и том же месте. И упорно читал, не вникая, тревожно прислушиваясь к её рыданиям. Отложив роман, он снимал обручальное кольцо и задумчиво крутил его в пальцах, со страхом ожидая утра и очередного скандала.