die on this hill

      Шейн лежал на кровати и пытался дышать. Коридор клиники казался бесконечно длинным, даже в пустые часы. Белые стены давили, будто их кто-то медленно сжимал, а запах дезинфицирующего средства - резкий и холодный, плотно впитывался в ноздри, вызывая неприязнь и лёгкую дрожь. В помещении постоянно слышался слабый гул телевизора в соседней палате, стук шагов медсестры, скрип тележки с лекарствами и всё это складывалось в невидимую тяжесть, которая давила на грудь.       Илья сидел на возле него рядом, тихо, почти не двигаясь. Холландер вдохнул и запах Розанова снова оказался сильнее всего остального: резкие шоколадные духи, слегка сладковатый медовый аромат шампуня, запах чистого белья. Шейн потянул к нему руку, как будто сможет удержать его таким навсегда, но пальцы упирались в холодную простыню. — Ты… — начал он, но слова застряли в груди.       Забыл? Снова.       Они всегда застревали, когда он пытался выразить страх, который давил на него сверху.       Шейн чувствовал, как каждый звук вокруг превращается в шум, который давит на мозг. Лампы светили слишком ярко, отражаясь в глазах Ильи, и создавали иллюзию, будто комната расширяется и сжимается одновременно. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на дыхании парня, на ритме сердца. Чтобы окончательно не сломаться, Холландер принялся тренировать свою память, как учила его медсестра. От самых слабых к самым сильным воспоминаниям.       Он вспомнил, как они вместе сидели на скамейке в парке, как Розанов держал его руку, не говоря ни слова. Затем всплыло, как они отправились на медовый месяц в Австралию. Там Илья пугался как ребёнок от маленьких пауков вплоть до экзотических животных. Но самое сильное - это не поцелуи и секс, а признание в любви. Как они плакали рядом друг с другом, обнимались и утешали, что это всё нормально. И быть «другими» - это не страшно. — Я знаю тебя… — сказал Шейн почти шёпотом.       Но голос звучал странно, чуждо, потому что он всё чаще забывал детали. Глаза Ильи оставались в памяти, красивые как лес, а вот лицо - иногда уже не узнавал.       Шейн ощутил тепло взгляда, и на мгновение всё давление ушло, будто всё кроме них растворилось. Он почувствовал: он рядом, дышит, жив. И этот миг был драгоценнее всего, что осталось.       Но затем реальность вернулась: стук шагов, запах больницы, крики и странные звуки, издаваемые пациентами. Тяжесть снова упала на плечи. Холландер сжал простынь сильнее, пытаясь сохранить ощущение Розанова рядом.       Он знал: скоро и это исчезнет. Болезнь медленно крала Шейна изнутри, как будто забирала саму ткань памяти. Но сейчас он держался и позволял себе забыть хотя бы на минуту, что всё может уйти. — Не уходи… — прошептал он. — Мне нужно идти, Шейн. Ya lyublyu tebya…

***

      Илья тихо закрыл дверь своей одиночной палаты. Тяжесть дня будто осталась за стенами, но вместе с этим давление не исчезло.       Он сел на свою кровать, обхватил колени руками и уткнулся лицом в них. Слезы появились внезапно, как будто застрявшие годы горечи и усталости выплеснулись одновременно. Шейн…       Илья закрыл глаза и почувствовал, как сердце сжимается: он вспомнил отца. Болезнь, которая съела его разум, от которой он и сошёл с ума, в последствии чего умер. Теперь он видел тот же процесс в Шейне, и это давило на него с новой силой. Что он будет вынужден смотреть, как любовь всей его жизни исчезает по капле, как память уходит, а он не сможет ничего изменить.       В комнате стало душно. Он открыл глаза и посмотрел на стену - без оконного света, без движения, только плоская белизна. Она напоминала ему палату матери, пустую, холодную, где он впервые увидел её бледной и мёртвой. Тот образ матери, её депрессии, всегда жил рядом с ним, словно напоминание о том, что судьба повторяется.       Слёзы текли по лицу, жгучие и безутешные. Он почувствовал каждую линию боли в теле, как будто она физически осела в каждом углу. Розанов почувствовал непреодолимое ощущение бессилия, которое тянуло вниз, в бездну отчаяния.       Он поднял взгляд на стол - там стояло много разных таблеток. Антидепрессанты, от головы, обычные витамины, успокоительные. Простые, белые, безобидные на первый взгляд. Они напоминали ему о матери, её тихое отступление, её бессилие перед собственной болью. Странно, что медсёстрам было наплевать, что у душевнобольного стояла такая артиллерия убийства. Людям с суицидальными наклонностями нельзя доверять. Илья знал: если он их возьмёт, то покончит с собой, но хотя бы освободит Шейна от необходимости смотреть, как его любовь медленно исчезает или напрягать мозг, вспоминая - кто же это постоянно к нему приходит.       Он сел на кровать, держа бутылочку в руках, и долго смотрел на неё. Каждая капля света на стекле отражала его собственное отражение - усталое и ужасно сломанное. Всё, что когда-то было радостью, теперь стало источником боли. Его родители мертвы, родители Холландера не приняли их отношения, Шейн страдает Альцгеймером, как у отца Ильи, детей у них нет, друзья и вовсе позабыли о них, когда узнали про психиатрическую больницу и про их болезни с травмами, сам Илья принял участь своей же матери. Поэтому они до жути одиноки, хоть и рядом друг с другом.       Парень спрятал лицо в руках. Его губы дрожали, дыхание становилось прерывистым. Он плакал не только из-за утраты, но и из-за осознания, что не сможет изменить судьбу. Боль была настолько густой, что казалось, её можно нарезать ножом, ощутить каждым сантиметром кожи.       Его рука дрогнула, он поднял таблетки, как будто держал в руках выбор между вечной тишиной и продолжением мучительной борьбы. — Я так не могу больше… — прошептал он себе, и слова растворились в комнате.       Он положил различные таблетки на язык, закрыл глаза, ощущая холод на коже и сладковатый вкус металла от слёз. Сердце билось медленно, каждая секунда растягивалась бесконечно, пока тишина клиники не заполнила всё.       Илья лёг на кровать, сжав руки в кулаки, и медленно, пока с его рта стекала белая пена - умер. Таблетки, его последний выбор, растворились во рту и унесли с собой боль, страх и память о неизбежном.       Шейн проснулся у себя в палате через несколько часов. Рядом с ним мигал слабый свет лампы, который напоминал, что кто-то был здесь. Он пытался вспомнить, кто ушёл, но память была туманной. Холландер решил пройтись по больнице, чтобы хотя бы перестать глазеть в одну и ту же точку.       Канадец шёл по коридору медленно, будто в трансе. Его ноги двигались сами по себе, а сознание было пустым. Он едва осознавал свои движения: шаги от пола отскакивали глухо, лампы над головой давили, светя слишком ярко, слишком равномерно. Его пальцы сжимали рукоятку дверцы на палате Ильи, но он не понимал, зачем идёт туда. Просто чувство тянуло его, не требуя объяснений.       Он выглядел… почти как мёртвая тень самого себя. Волосы спутанные, глаза затуманенные, кожа очень бледная. Лицо выражало одновременно усталость и отсутствие всякой реакции на происходящее. Его движения были медленные, как у человека, который забыл, зачем он вообще встал. Шейн был похож на овощ. Вялый помидор - как любил называть его Илья.       Он толкнул её. Комната была пуста. Только на кровати аккуратно лежала простыня, не тронутая, чистая, будто её уже поменяли и здесь и вовсе никто никогда не жил. Свет мягко падал на подоконник, а лёгкий ветер от окна шевелил занавески.       Из-за двери показалась медсестра. Она посмотрела на Шейна и протянула конверт. Рука дрожала чуть-чуть, будто понимая, что держит что-то очень ценное. — Это… Вам, — сказала она едва слышно.       От кого? Первый вопрос, который пришёл ему в голову. Холландер взял конверт. Бумага была простая, немного пожеванная по краям, как будто Илья писал её в спешке или часто трогал, проверяя, не потерял ли. В руках Шейн ощутил тепло бумаги и вдруг тело словно дрогнуло. Он даже не понял, почему сердце сжалось. Слова, которые он так долго не слышал, ожидали его внутри.       Он сел на край кровати Ильи, держа письмо на коленях. Руки дрожали, сознание путалось, но он сумел открыть конверт. Бумага была заполнена аккуратным, знакомым почерком: ровным, но с едва заметной дрожью в линиях. Шейн, Если ты читаешь это, значит, я уже не рядом. Мне тяжело писать эти слова, но я хочу, чтобы ты знал всё. Я помню, как мы смеялись вместе, как я признался тебе, как любил называть тебя «скучным», ведь ты на самом деле такой, а ещё помню нашу свадьбу, медовый месяц и я не был трусливым ребёнком. К слову о детях, помню, как мы обсуждали о том, удочерить или усыновить ребёнка с детского дома, но в итоге решили подождать. Я помню каждый момент, когда ты был рядом, каждый взгляд, каждый шёпот, каждое «я тебя люблю». Господи. Эти воспоминания - всё, что остаётся, когда мой мир становится холодным. Я знаю, что тебе тяжело. Альцгеймер уже забирает тебя кусок за кусочком. Я вижу это, когда ты смотришь на меня и вдруг забываешь имя, когда руки дрожат, а глаза теряют фокус. Я знаю, что внутри тебя всё ещё живёт Шейн Холландер, который любит, который помнит, но болезнь крадёт его каждый день. Я не могу больше видеть, как это происходит. Я не могу ждать, когда твоя память исчезнет полностью. Я не могу позволить тебе страдать, пытаясь вспомнить меня, нас, а я буду терпеть эту боль и смотреть, как ты исчезаешь по кусочкам. Я хочу, чтобы ты жил, даже если уже не будешь помнить меня. Но я не могу оставаться для себя. Я не могу быть рядом, зная, что наша любовь медленно уходит вместе с твоей памятью. Я не хочу драматизировать это письмо, я не хочу, чтобы ты винил себя. Я люблю тебя. Всегда любил и буду любить. И если когда-нибудь ты вспомнишь меня, пусть это будет тепло, а не боль. Таблетки, которые я оставил, - мой выбор. Это не эгоизм, это… попытка освободить нас обоих. Чтобы твоя жизнь продолжалась, пусть даже без меня, а боль ушла. Я хочу, чтобы ты помнил лучшее. Прощай, Шейн. Прощай, любовь моя. И если ты когда-нибудь почувствуешь мой запах, услышишь схожий голос, или увидишь знакомые кудрявые волосы с зелёными глазами, то вспомни меня с улыбкой. Не со слезами. Твой навсегда, Илья       Парень сидел, держа письмо в руках. Его глаза были пустыми, но внутри что-то разрывалось. Его руки дрожали, губы чуть дрожали, в горле застрял комок, что он даже произнести ничего не мог. Он ощущал, как весь мир сжимается в груди, как кровь медленно стынет, как сознание теряется. Шейн мог дышать, мог шевелить пальцами, мог открывать и закрывать глаза, но внутри была пустота - человек, потерявший ту часть себя, что любила, помнила и нуждалась.       Вокруг шумел коридор, слышались шаги, скрипы, тихие голоса. Он чувствовал каждый звук как нож. Он поднял взгляд на пустую кровать Ильи и снова посмотрел на письмо.       Шейн прижал его к груди. Словно в этот момент прижимал голову парня к себе, обнимал его. И накопившийся сбор негативных чувств дал о себе знать, капля слезы скатилась по щеке.

***

      Прошло несколько месяцев.       Парень шёл по коридору, едва ощущая пол под ногами. Его взгляд был расфокусирован: лампы над головой слепили глаза, скрип колесиков инвалидной коляски и тихий гул кондиционера смешивались с собственным сердцебиением, которое казалось чужим. Он не думал, не соображал, просто шёл, словно кто-то тянул его вперёд.       И тут, у поворота, он увидел медбрата, который стоял, держа таблетки и осматривая записи. Но Шейн остановился, не в силах двинуться. Сердце сжалось. Он будто врезался взглядом в Илью: те же зелёные глаза, которые он так долго искал. Те же светлые, чуть вьющиеся волосы, которые падали на лоб, точно как раньше. Всё выглядело знакомо.       Холландер замер. Он не мог понять, знает ли его или это всего лишь галлюцинация, вызванная болезнью и воспоминаниями. Сердце билось так сильно, что казалось, оно выскочит из груди. Он сделал шаг вперёд. — Илья…? — выдохнул он тихо, едва слышно, почти шепотом.       Медбрат поднял глаза. У канадца внутри была смесь чувств, радость от того, что почти увидел любимого, и ужас, когда понял, что это невозможно. — Что? Вам что-то нужно, мистер Холландер?       Он подошёл ближе, дрожащей рукой коснулся плеча медбрата, но тот только слегка улыбнулся, удивлённо посмотрел и отступил, когда не последовал ответ. И тогда Шейн понял окончательно: это не его Илья.       Парень опустил взгляд, медленно сел на ближайшую скамейку. В этом мире, где память смешивалась с реальностью, где боль и любовь существовали одновременно, Шейн впервые понял, что жизнь продолжается, даже когда мир уходит, даже когда тех, кого любишь, больше нет. И пусть перед ним был чужой человек, его сердце вновь нашло якорь - в воспоминаниях о Илье, в любви, которая никуда не исчезла. И он улыбнулся напоследок. Именно о чём просил его Розанов.