Эхо

Никто уже не помнит настоящий рассвет в Секторе 7. Все быстро, за какие-то полвека, привыкли к холодному сиянию утренних панелей, представляющие из себя скупую математическую абстракцию, что сейчас изливается в одну из тысяч одинаковых камер. Она начинается как призрачное серое свечение, медленно набирает сизую, безжизненную силу и лишь через безошибочно отмеренные двадцать семь минут обретает желтоватый оттенок, имитируя солнечные лучи. Чон Юнхо ненавидит этот свет, потому что он снова напоминает ему об очередном дне службы Процветанию, об очередных двадцати четырёх часах его личной, тихой войны с машиной. Длинный и потому тощий Юнхо поворачивается на узкой койке, занимая почти всё пространство. Рядом лежит Хонджун — его неподвижный, бледный, с открытыми глазами, смотревшими в пустоту, любимый Хонджун, чьи иссиня-чёрные волосы, что он накануне вечером так задумчиво расчёсывал, обрамляют лишённое эмоций лицо. Его руки вытянуты вдоль тела в неестественно правильной позе, дышит он настолько незаметно и ровно, что грудь едва поднимается. Порой, в предрассветный час, когда иллюминаторы тускнеют до состояния кромешных зеркал, Юнхо иногда просыпается в ледяном ужасе от кошмара, в котором спит с трупом. Он сразу же приникает губами к виску Хонджуна и ищет слабый, далёкий, но такой упрямый, как сам Хонджун, стук жизни, упорно тлеющей под грудой пепла, буквально взятой в плен собственным телом. — Доброе утро, — шепчет Юнхо и трёт глаза, садясь на краю кровати. — Сегодня день распределения пайков. Я постараюсь достать тебе ягодный концентрат, помнишь, ты его любил? Ответа нет — уже 394 дня как нет. Только в глубине карих, замутнённых зрачков иногда вспыхивает и гаснет микроскопическая искра, выдавая сбой в безупречной программе. Специалисты Института Психической Гармонии в своих отчётах обычно именуют это «остаточными нейронными всплесками, подлежащими окончательному угасанию». Для Юнхо это душа, и именно за неё он ведёт войну. Он покорно облачается в стандартную серую униформу оператора гидропонного уровня третьей категории с вышитым на груди слева идентификатором 7-34-918. На правом плече — полоска, обозначающая третий, средний уровень доступа. Ткань грубая, но прочная, сшитая, в первую очередь, для долговечности, зато складок нет и подстать фигуре. Под высокий воротник, на голую кожу, он прячет тонкую металлическую цепочку с двумя намертво сцепленными кольцами — подарок Хонджуна, сделанный из контактов списанного реле в день их третьего тайного соединения, когда кампания «Единства Разума» лишь набирала обороты, и личные привязанности ещё не считались прямой диверсией против Процветания Коллектива. Теперь уже Юнхо носит на себе прямое вещественное доказательство преступления. Эту кампанию, как и весь Порядок Z, никто не устанавливал штурмом дворцов, кровавой революцией или гражданской войной. Она выросла тихо, как плесень на сыром хлебе усталого общества. После Великой Усталости, ознаменовавшей серию экономических коллапсов, экологических катастроф и пандемии, истощившей человеческую способность к надежде, — люди не кричали «Да здравствует диктатор!». У человечества осталась лишь апатия и всеобщий, молитвенный шёпот: «Пусть кто-нибудь возьмёт на себя ответственность и исправит хоть что-то». И решение пришло вслед за пришедшей ко власти Корпорации Z с её патентами на вертикальные фермы, купола с биологической фильтрацией воздуха и алгоритмами квотного распределения. Пока старые нации-государства тонули во взаимных претензиях и делёжке последних ресурсов, Z с её дальновидным лидером действовали. Под его началом строились автономные Сектора — сначала как гуманитарные миссии, после как платные убежища, а в итоге как единственные очаги работающей цивилизации. Вне Секторов началось то, что теперь в учебниках именуется «Периодом внешнего хаоса» — всеобщий распад, где выживание зависело от грубой силы и удачи. Вести оттуда приходили обрывочные, ужасные, и на их фоне стерильный порядок Секторов казался спасённым ковчегом. Внешний мир перестал быть политической реальностью, превратившись в идеологический инструмент и вечное напоминание о том, что ждёт тех, кто усомнится в Гармонии. «Вы хотите как там?» висело в воздухе каждой пропагандистской трансляции. Не было нужды в пограничных войсках или сложной дипломатии, потому что хаос сам по себе был лучшим пограничником и самым убедительным аргументом. Новое правительство просто объявляло целые регионы «нежизнеспособными» и предлагало их жителям единственный выбор: пройти отбор и интегрироваться в Сектор или остаться в руинах прежнего мира, чем собирать истощённые войска и идти с войной на соседние державы. Большинство выбирало Сектор, а за ним и еду, крышу над головой, безопасность. И незаметно для себя выбирало отказ от всего, что делало эту безопасность неудобной — от бунтарских мыслей, от разрушительных страстей, от слишком личных, слишком сильных чувств. Так родился Институт Психической Гармонии, миссия которого провозглашалась величайшим гуманизмом, а именно избавить человечество от корня всех страданий в лице внутреннего конфликта. Если мы спасены от внешнего распада, значит, нужно спасти нас и от распада внутреннего. От раздора, коренящегося в человеческой природе, от эгоизма, от непредсказуемых эмоций и особенно, от тех привязанностей, что сильнее долга перед общиной. Технология Калибровки стала венцом этой философии, вместе с тем импланты с прекраснейшим названием «Гармония» аккуратно подстригали волю, как садовник подстригает куст, чтобы тот лучше вписывался в общий ландшафт сада, мягко корректировали эмоциональный фон, гася деструктивные всплески ярости и упаднической тоски времени социальной нестабильности, и направляли любовь гражданина от узкого круга «своих» в широкое русло любви к Коллективу, к Партии, к общему делу Построения. Поначалу, как и всегда, это был чисто медицинский выбор для утративших надежду, отправляли всех с тяжёлыми формами депрессии и социопатии. Вскоре её стали так ненавязчиво «рекомендовать» парам, чьи отношения, по мнению социальных алгоритмов, демонстрировали «чрезмерную взаимность, препятствующую полноценной общественной интеграции». Почему это некоторые ячейки общества объединяют усилия и живут лучше других? Затем Калибровка стала обязательной для всех, кто занимал хоть какую-то значимую должность. А потом пришёл «Большой Порядок», и вот уже все граждане Секторов с первого по пятый подлежат обязательной Калибровке. Сектор 7, где проживают Юнхо и Хонджун, носит статус «Переходной Зоны», пребывая в состоянии подвешенности. Здесь ещё не приказывали, но уже настоятельно советовали, давление нарастает с каждым днём. Социальные рейтинги «неоткалиброванных» граждан начинали давать сбои, ограничивая доступ к лучшему, и становились невидимой стеной, отсекающей от великого и светлого будущего. И когда Система обратила свой взор на Хонджуна с его нестандартным, ярким, «гиперпластичным» умом, она увидела в нём угрозу самой идее упорядоченного сада. Его следовало аккуратно подстричь или же вырвать с корнем. Кухонный блок размером три на три метра сияет стерильным блеском пластика. Зевая, Юнхо готовит две порции питательной пасты и одну быстро съедает сам, не чувствуя вкуса от густой массы, насыщенной всем необходимым для эффективной трудовой активности. Другую переливает в специальную колбу с резиновой трубкой, служащей инструментом для кормления Хонджуна, одобренный Медицинским отделом ИПГ для ухода за гражданами с особыми потребностями, и возвращается в комнату. Поправив подушку под парализованным юношей и слегка приподняв изголовье койки с помощью встроенного механизма, он с бесконечной нежностью поддерживает его затылок ладонью. — Вот, любимый, поешь. Надо поддерживать силы. Процесс кормления всегда требует абсолютной концентрации, мало ли как сегодня отреагирует тело Хонджуна на однотипную пищу и примет ли он её вообще. Юнхо непрерывно говорит, окутывая неподвижную любовь в своеобразное звуковое облако и тем самым заглушая пропагандистский вой с улицы. Он без остановки повествует о жужжании вентиляционной системы, о новом графике патрулирования на монорельсовых магистралях, о пятне ржавчины на потолке склада, о том, как видел редкую птицу на воротах жилого блока коммуны — возможно, это была галка, а может, просто обрывок полимерной плёнки. Но прежде всего, он говорит, чтобы напомнить о мире за пределами тишины, о его случайности, о его шероховатостях, которые Система стремится отполировать до зеркального блеска. Бывало, в ответ происходило чудо: веко Хонджуна подрагивало или палец на левой руке совершал движение в миллиметр. Однако даже столь крошечные победы вселяли в Юнхо надежду. После завтрака начинается настоящий сеанс пробуждения. После бережного умывания и чистки зубов наступает самая безрадостная часть — смена абсорбирующего белья. Юнхо делает это быстро и предельно аккуратно, стараясь не смотреть в лицо Хонджуну в эти минуты, щадя ту частицу его сознания, что могла это осознавать. Он ненавидит эти упаковки с надписью «Гармония-Комфорт» больше, чем что-либо ещё в этом мире, наглядным доказательством подкрепляя победу Системы над телом любимого. Разгладив одеяло, Юнхо садится на жёсткий табурет, берёт холодную руку Хонджуна в свои более грубые, тёплые ладони и начинает целенаправленно будить те слои сознания, которые Система усыпила, и вдавливать одно воспоминание за другим в неподвижную плоть. — Помнишь нашу первую встречу в архивном блоке? Поздно было, ты искал данные об античной музыке, что всё ещё строго запрещено. Я был там дежурным. Ты не испугался, когда я вошёл, напротив, в глазах у тебя горел огонь. Ты улыбнулся и сказал, знаешь что? Чуть наклонив голову, Юнхо делает театральную паузу, всматриваясь в ничего не выражающее лицо. — Ты сказал: «Похоже, мы оба интересуемся тем, чего не должно существовать», а потом подарил вот это, — и касается пальцами цепочки под униформой. — Сказал, что спаял её сам. Символ связи, которая существует поверх разрешенных каналов. Юнхо сжимает руку сильнее, почти что до боли, однако та до сих пор не отвечает на давление, и он продолжает уже настойчивее. — Они не смогли отнять это. Да, они влезли в твой мозг, переписали реакции, приглушили эмоции, но они не нашли уголок, где ты хранишь нас. Я знаю, что ты там, и любой ценой вытащу тебя обратно. Из плоского репродуктора в углу, оформленного в стиле софт-минимализма, изливается ровный голос: «Гражданин Чон Юнхо, ровно семь часов утра. Время начала трудового цикла. Рекомендуем провести вечером сеанс направленной медитации для укрепления психического иммунитета. Ваш вклад важен для Процветания Сектора». Юнхо бросает усталый взгляд, в котором сконцентрирована вся беззвучная ненависть, на безликую решетку динамика, быстро наклоняется и касается губами прохладных и безответных губ Хонджуна. — Я вернусь. Держись, Хонджун. Держись за нас.

***

Трудовая активность Юнхо протекает в залитом безжизненным светом спектральных ламп зале гидропонных комплексов. Под сводами тянутся бесконечные ряды баков, где в строго выверенном растворе плавают корни искусственно выведенных, совершенных и идеальных культур. Здесь нет пыльцы, нет случайных побегов, нет жизни в её хаотичном, неподконтрольном и безобразном великолепии — только оптимизированная для эффективности биомасса. Юнхо следит за показателями на своей консоли, проверяя водородный показатель питательной среды, концентрацию минералов, фотосинтез, температуру корневой зоны и всякое такое. В его обязанности входит поддерживать заданные параметры и пресекать малейшие отклонения. Работа монотонна, но даёт доступ к дополнительным ресурсам. Ему перепадает то чуть больший паёк дистиллированной воды, то витаминные добавки, и всё нечестное добро он несёт Хонджуну. А ещё она даёт ему время для размышлений, которое сегодня заполнено тревожным ожиданием. За соседней консолью трудится гражданка Хван Юджин, красивая женщина с тщательно уложенными в пучок светлыми волосами и заученной до автоматизма улыбкой. Год назад её супруг то ли добровольно, то ли вынужденно, то ли насильно прошёл процедуру полной Калибровки в Институте, и теперь проживает в соседнем жилом блоке, работает на логистическом узле, демонстрирует выдающиеся показатели эффективности и при случайных встречах в столовой обменивается с Юджин вежливыми, безлично учтивыми кивками, как с малознакомым коллегой. Юнхо ловит её взгляд, иногда задерживающийся на бывшем муже. В глубине зрачков женщины, за слоем искусственного спокойствия плещется замороженное, бездонное озеро тоски, которое никогда не прорвется наружу. Обсуждение личных потерь классифицируется как «непродуктивная регрессия» и ведёт к обязательным консультациям. В отведённый перерыв Юнхо подходит к раздаточному автомату за обеденной порцией. Рядом, неуверенно тыкая в сенсорный экран, стоит щуплый парень с острыми чертами лица в чистой, ещё не поношенной униформе. — Первая смена? — спрашивает Юнхо, подставляя под струю геля свою казённую колбу. — Так точно. Трудовой активностью служим Процветанию Коллектива, — отчеканивает юноша, не отрываясь от экрана. — Разумеется. А как тебя зовут? Новенький оборачивается с полностью непроницаемым лицом, от чего Юнхо уж было подумал, что он уже калиброван, но тут в его глазах, на долю секунды, вспыхивает что-то похожее на растерянность. — Гражданин Чхве Сан, идентификационный номер 4-22… — Не номер, — прерывает его Юнхо, понижая голос. — Твоё настоящее имя. — Сан… — неуверенно выдаёт он, предварительно осмотревшись по сторонам. — Меня зовут Сан. — Привет, Сан. Я Юнхо. Приятно познакомиться. Юнхо слегка кивает и отходит, оставляя юношу в состоянии лёгкого когнитивного диссонанса. Подобные акции с напоминаниями о личном чреваты последствиями. Но он убеждён, что именно такие невидимые трещины в монолите общего блага просто-напросто необходимы. Он возвращается к мониторам, но цифры и графики плывут перед глазами. Сегодня он решится на рискованный шаг и попробует применить настоящие, старые, запрещённые музыкальные записи в обход гармонизирующим аудиопотокам, одобренным ИПГ для снятия стресса. Тогда в архиве с Хонджуном они успели скопировать несколько фрагментов симфонических произведений на крошечный чип памяти, где эмоции изливались хаотично и прекрасно. Сейчас чип надёжно укрыт под сдвижной панелью пола в их жилой ячейке. Вечерние сумерки в Секторе длятся ровно сорок минут, постепенно гася неестественную синеву в черноту. Перед уходом Юнхо сдаёт отчёт о трудовой активности через терминал, проводит обязательные десять минут перед экраном с пейзажами умиротворяющих виртуальных ландшафтов (в это время он закрывает глаза и вызывает образ смеющегося Хонджуна, чтобы не сойти с ума от тишины) и получает свой вечерний паёк. Сегодня ему даже удалось через знакомого охранника на складе, нарушающего правила ради мелкой личной выгоды, обменять дополнительные баллы трудового рейтинга на смятый пакетик с сушёными дроблёнными листьями — самый настоящий чай с ароматом иного мира, до торжества рационального Порядка Z, до Кульминации, до выверенного Процветания. В камере Юнхо заваривает его в металлическом сосуде, едва ли предназначенном для этого, вдыхая душок земли, дерева и бунта, и наблюдает за мелкой заваркой, всплывшей на поверхность. — Смотри, что я добыл, — гордо говорит он, поднося чашку к пустому лицу Хонджуна. — Настоящий чай! Ты так мечтал его хоть раз попробовать. Юнхо отпивает глоток, позволяя сложному терпкому вкусу разлиться по языку, а затем осторожно вводит несколько остывших капель настоя между неподвижных губ Хонджуна. Рефлекс срабатывает, и горло поддаётся, совершая незаметные движения. Затем наступает время главного. Он достаёт из-под ослабленной напольной плитки маленькую металлическую коробочку, внутри которой на синтетической вате лежит чип размером с ноготь, и вставляет в самодельный проигрыватель, спаянный из компонентов старого коммуникатора. «Эхо» — работа умелых рук самого Хонджуна. На свой страх и риск Юнхо надевает на голову Хонджуна лёгкие наушники, которые до этого использовал раза два, ложится рядом на бок, прижавшись носом к его щеке, и включает запись, держа «Эхо» в дрожащей руке между ними. Наушники тут же наполняют шипящие стенания виолончели, крик медных духовых, протяжный голос оперной певицы, затем то быстрые, радостные, то печальные ноты старинного концерта. Юнхо наблюдает, затаив дыхание, натыкаясь на очередное, тысячное ничего, но на второй минуте указательный палец правой руки лежащего юноши непроизвольно дёргается, и ещё раз, и ещё. В уголке глаза, где сходятся ресницы, преодолевая невидимое сопротивление, собирается влага, истекающая из самого сердца, что до сих пор держит оборону. Слеза набухает, тяжелеет и скатывается по мраморной щеке, оставляя блестящий след. — Чувствуешь? — шепчет Юнхо, однако сердце колотится так, будто заглушает его и хочет вырваться через рёбра. — Мы слушали это, Хонджун. Ты ведь помнишь? Они не убили нашу прошлую жизнь, не смогут. Как вдруг происходит нечто, чего не было уже много недель. С обычно расслабленных и чуть приоткрытых губ срывается надсадный, выкорченный из самой глубины выжженной пустыни сознания звук, похожий на стон. Обомлев, Юнхо замирает, боясь шелохнуться и спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Он смотрит в мутные глаза и видит, как тлеющая в глубине искра вспыхивает ярче, пульсирует и всё ещё яростно борется с наступающей пеленой. И словно нарочно подгадав момент, из репродуктора раздаётся предупредительный сигнал и тот же безличный голос: «Граждане, отбой через двадцать минут. Пожелайте соседям психического равновесия и приготовьтесь к восстановительному сну. Вам предстоит обязательная перезагрузка для эффективного служения Процветанию». Юнхо по привычке моментально реагирует, срывая с головы Хонджуна наушники, слишком резко дёрнув её вбок и растрепав тёмные волосы, и прячет выключенный проигрыватель с гарнитурой за спину, ближе к стене, опасливо глядя на дверь. Застыв в такой позе на минуту, он с тяжёлым вздохом садится на своей половине койки, выпрямляясь, и с непрошенными слезами в глазах и трясущейся, прикушенной нижней губой поправляет ему причёску. — Извини, я очень испугался, — приговаривает он, смотря на безразличную маску любимого человека, и прикрывает глаза, позволяя грузным слезам разбиваться о щёки Хонджуна. Не в силах больше сдерживаться, Юнхо обнимает неподвижное тело, прижимается к нему, чувствуя холод ткани пижамы и тихое биение сердца под ней. — Ты здесь, — повторяет он. — Я знаю, что ты здесь. Завтра… завтра я сделаю больше. Я обещаю.

***

Шум циркулирующих растворов и вентиляторов сливается в убаюкивающий гул, что, конечно, идеально для очищенного сознания. Юнхо, глядя на мигающие зелёные индикаторы, позволяет мыслям унестись в прошлое, туда, где закладывался фундамент его сегодняшнего сопротивления. Он вспоминает ощущения Детского центра гармоничного развития Сектора 7 и себя в его стенах — высокого, непропорционально длиннорукого и долговязого мальчика, чьи коленки вечно украшали синяки от столкновений с мебелью, рассчитанной на средние антропометрические показатели. Гражданин Ли, что был его наставником, отполированным до состояния вежливого, неутомимого спокойствия, мягко клал тёплую ладонь ему между лопаток. — Гражданин Чон, твоё тело демонстрирует опережающий темп роста. Это похвально, ведь оно стремится служить Процветанию. Однако дополнительные двадцать минут корригирующей гимнастики после вечерней медитации позволят телу обрести должную грацию. Мир Центра был пронизан светом, от которого невозможно было спрятаться, и сладковатым антисептиком, которым моют полы, смешанный с еле уловимым ароматом синтетической ванили из диффузоров в спальных комнатах. Предсказуемость буквально ощущалась кожей, закладывая в юные умы план на дальнейшую жизнь: в 6:30 — будильник и гигиена, в 7:00 — каша с витаминным сиропом, в 7:40 — утренний круг и распевание гимна Единства. По вечерам, когда загорались синие ночные панели, из динамиков под потолком вещали историческую хронику, удобную для режима. «…и когда хаос пожрал последние ресурсы, и отчаяние уже поселилось в каждом сердце, пришла мудрость Корпоративного Совета Z. С чертежами и алгоритмами распределения они построили первые Сектора, предложили спасение. Войти под купол означало выбрать жизнь, выбрать порядок, выбрать будущее. Помните об этом, юные граждане. Ваша безопасность, ваша сытость, ваше образование превыше всего». Юнхо, тогда ещё просто высокий мальчик с тихими глазами, слушал и верил. Ведь это правда. Его родители, граждане Чон, живут в том же Секторе 7, работают на очистных сооружениях. Они никогда не говорили о времени «до Z». Они с благодарностью получают пайки, смотрят санкционированные развлекательные программы, вечерами заполняют анкеты самоотчёта. Прямо-таки продукт и воплощение Порядка. Но даже в этой стерильной гармонии что-то внутри Юнхо щёлкнуло, как неисправный датчик. Беглый внимательный взгляд, скользя по идеально гладкой поверхности стены в столовой, однажды зацепился за микроскопическую трещину в полимерном покрытии, длиной чуть больше сантиметра. И вместо того чтобы проигнорировать её, как учат, потому что «несовершенства среды не должны отвлекать от совершенства цели», он стал разглядывать, замечая в её извивах очертания горного хребта, которого никогда не видел по-настоящему. Его начал терзать зуд любопытства, направленного не туда. Более того, оно повторилось. Был сеанс коллективного прослушивания одобренной музыкальной композиции «Симфония восходящего света», что Юнхо запомнит на всю жизнь. Все дети сидели ровно, внимая успокаивающей, поднимающейся к кульминации всеобщего ликования мелодии. А у него внутри рождался странный, крамольный вопрос, который он, уже наученный осторожности, не произнёс тогда вслух: «Почему она ровно двенадцать минут? Почему здесь нет места для… паузы? Для тишины? Для передышки оркестра?» Его не наказывали за эти внутренние сбои. Система слишком умна для грубых реакций. К нему просто прикрепили дополнительного наставника — гражданина Пак Сонхва, консультанта по Психической Адаптации. У гражданина Пака было доброе лицо, волнистые волосы и голос, похожий на парное молоко. — Чон Юнхо, я вижу в твоих глазах глубокую мыслительную деятельность. Разум должен трудиться. Но иногда он, как неухоженный сад, начинает порождать… сорняки, вопросы без ответов, сомнения без оснований. Они съедают энергию, которую лучше направить на созидание. Давай поговорим о твоих впечатлениях от Симфонии. И они говорили. Гражданин Пак терпеливо объяснял, что двенадцать минут — оптимальная продолжительность для особых процессов в мозгу, способствующих интеграции личности в коллективное поле, что пауза, незаполненная смыслом, порождает тревогу, но тревога же враг Прогресса. Он предлагает «вспомогательные практики» в виде пятиминутных сеансов цветотерапии или ингаляции перед сном. Несмотря на его старания, Юнхо научился кивать, соглашаться, благодарить за заботу, незаметно для всех строя внутри себя крепость, куда прячет свои «сорняки». Вскоре он становится образцово-незаметным. Его странности записывают в файл как «нестандартные, но управляемые когнитивные паттерны, компенсируемые высокой обучаемостью и потенциалом к полезному труду». Слишком умно для ребёнка, оттого и выгодно. В шестнадцать лет после серии тестов его определили в операторы агрокомплекса без права выбора, поскольку сверху решили, что для гражданина Чон Юнхо данная профессия нужная, стабильная и требующая внимания и терпения, чего у того навалом. Он поселился в отдельной жилой ячейке, стал получать личный паёк, и родители наконец одобрительно закивали. Их сын встроился, — спасён, сыт, занят делом. По вечерам он иногда навещал их, и они втроём сидели за стандартным столом, ели стандартную пищу и смотрели стандартную информационно-воспитательную программу на стандартном телевизоре, с позволения Партии настроенном на определённую частоту и громкость для лучшего усвоения. В основном, разговоры вертелись вокруг рабочих моментов, погоды под куполом, успехов соседского подростка, прошедшего первичную калибровку и получившего повышение. — Ты тоже не должен откладывать, сын, — говорил как-то отец, смотря куда-то мимо Юнхо, в безопасную пустоту. — Калибровка… это следующий этап, взросление. Она снимает лишнюю нагрузку и позволяет сосредоточиться на главном. Юнхо молчал, не решаясь сказать, что его «главное» всё ещё где-то там, в трещине на стене, в неуслышанной паузе музыки, в необъяснимом зуде под кожей. После определения настоящего места работы всех граждан раз в год направляли на краткосрочные общественно-полезные дежурства в различные службы для «расширения кругозора, укрепления межпрофессиональных связей и понимания целостности системы». По идее это формальный, двухнедельный срок. Юнхо много где успел побывать, в восемнадцать ему даже доверили управление поездом. Из недавнего, в двадцать лет он попал в техподдержку архивного блока устаревших данных, куда сваливали информационный хлам, не подлежащий уничтожению, но и не имеющий актуальности: логи старых серверов, технические мануалы докризисного оборудования, оцифрованные архивы научных, признанных тупиковыми статей. Скучная, пыльная, никому не нужная работа. Идеальное место, чтобы отбыть номер. И тут внезапно в эту тщательно выстроенную жизнь, как метеорит, врезался Ким Хонджун. Именно там, в полумраке между серверными стойками, Юнхо и наткнулся на него. Сгорбившись в три погибели, словно стараясь казаться ещё меньше, чем он есть, Хонджун сидел на холодном полу, спиной к металлической стойке, окруженный снятыми панелями и хаотичным сплетением проводов, которые вытащил из глубин сервера. Маленький, жилистый человек в поношенной, но чистой униформе техника низшего разряда. В руках он держал паяльник, как понял Юнхо по светящемуся в полутьме алым глазком кончику, что отражался уже в его чёрных, невероятно живых глазах. Услышав шаги, он даже не вздрогнул, будто знал, что его в любой момент заметят, будто реально работал тут и чинил проводку, будто ему уже терять было нечего. В свете аварийной лампы на его насмешливом лице расцвело выражение, которого Юнхо отродясь не видел на лицах граждан. Азартное, дерзкое, без тени страха или хоть какой царапины вины — чистая наглость и безрассудство. — Ой, меня поймали, — с наигранной жалостью произнёс Хонджун. — Пришёл проветрить архив? Или всё-таки вызвать патруль? Юнхо сковал ступор прямо на пороге отсека, и пальцы сами по себе потянулись к тревожной кнопке на поясе, но застыли в сантиметре от сенсора. Он не мог оторвать взгляд от этих горящих в полумраке глаз. В них была настолько настоящая, неприглаженная вовлечённость, что все его тренировки и внушения проваливались в бездну. Внутри него что-то сдвинулось с мёртвой точки, обнажая спрятанную за семью печатями крепость. — Что ты здесь делаешь? — выдавил он наконец, удивляясь, как нежно и мелодично он звучит, задавая именно что личные вопросы. — Слушаю Эхо, — просто ответил незнакомец и улыбнулся, обнажая немного неровные зубы. У Юнхо в голове произошёл второй диссонанс от его настоящей улыбки, вдвойне шокирующе. — На этих серверах остались прикреплённые аудиофайлы в форматах, которые уже не читают. Я пытаюсь их раскопать. — Это же… запрещено, — автоматически, по инерции, плоско предупреждал Юнхо безо всякой убеждённости. — Ага, — кивнул Хонджун, и оттого угольки в его глазах разгорелись ярче. — Запрещено, как и всё по-настоящему интересное. Но скажи честно, разве тебе не любопытно? Хоть краем уха услышать, как звучал мир, когда им правил, ну, знаешь… бардак? Ужасный, такой грязный и несправедливый. Где звук рождался не из формул, а из… вот этого? Он, не отрываясь от Юнхо взглядом, ткнул себя кулаком в грудь. Долг, инстинкт самосохранения, двадцать лет методичной обработки — всё это вопило в Юнхо, требовало отступить, доложить, стереть этот инцидент из памяти. Но наперекор разуму он сделал шаг вперёд туда, где колотилось мятежное сердце, опустившись на корточки в двух метрах от нарушителя, в пыли, пахнущей старым пластиком и металлом. — И что… что ты уже услышал? Хонджун окинул его оценивающим взглядом, словно проверяя на прочность, и вдруг резко его лицо снова озарилось той же дикой, неидеальной, неформатной улыбкой. Он снял с уха один рабочий наушник и показал самодельный девайс, собранный из запчастей старого коммуникатора и украденных деталей и умещающийся на его небольшой ладони. — Я называю его «Эхо». Сам собрал. Хочешь — прислушайся. Там… форте звучит. Юнхо осмотрелся и быстро взял ещё тёплый наушник, приставив к уху, не решаясь всунуть в голову эту сомнительную, однако так манящую развалюху. Из глубины шипения и треска на него обрушился яростный, отчаянный, разбитый в клочья крик гитары, а за ним хриплый человеческий голос, выпевавший что-то о боли, о потерянной дороге, о свободе, которую уже не вернуть. Уродливо, прекрасно, живо. Ошеломлённый, он выронил наушник и смотрел на Хонджуна непонимающе большими глазами. — Видишь? — прошептал тот и игриво толкнул Юнхо в бок. — Ещё не всё потеряно! Похоже, мы оба интересуемся тем, чего не должно существовать. Так всё и началось. Вспоминая теперь, сидя перед консолью, Юнхо чувствует, что, несмотря на все старания, растягивает губы в такой же неумелой улыбке, что родилась тогда в пыльном архиве. Хонджун оказался далеко не вундеркиндом из элитной академии, как могло показаться, а самоучкой, сиротой, выросшим в лабиринтах нижних уровней Сектора 7. Он был самым что ни на есть живым противоречием, археологом технологий, для которого списанное оборудование служило кладезем забытых знаний. Он говорил на странном языке, смешивая сухие технические термины с внезапными поэтическими метафорами, отчего Юнхо его постоянно переспрашивал. Даже свой паяльник он называл «пером». Он повёл Юнхо по тайным тропам Сектора, показал щели во всевидящем оке, карманы мёртвого эфира, где можно было говорить, не опасаясь микрофонов. Он подарил ему на день рождения целую половину настоящего, докризисного, побелевшего от времени шоколада, добытого неведомыми, тёмными путями. Вкус был тот самый, как из смутных, детских воспоминаний о рассказах стариков о «до Z». И именно Хонджун на их третьей тайной встрече в заброшенном вентиляционном узле протянул ему на ладони две сцепленные металлические половинки на тонкой цепочке. — Контакты от реле образца сороковых годов, — пояснил он, умелыми пальцами застегнув застёжку на шее Юнхо, касаясь нежной кожи и оставляя после себя незримый шрам. — Пока они сомкнуты, цепь замкнута и ток идёт. Пока мы… пока есть связь — в нас течёт чувственный ток. В тот день Юнхо влюбился, и не как предписывали санкционированные пособия по формированию семейных пар, с учётом психотипов и генетической совместимости. Он влюбился в неукротимый ум, в неугасимую жизнь, в сам факт существования Хонджуна и получил ответ взаимностью такой же силы. Их связь стала яростным укором всему Порядку — стихийной, неконтролируемой, эгоистичной в своей абсолютной преданности только друг другу и ставящей друг друга выше блага Коллектива. Юнхо впервые за всю жизнь почувствовал, что дышит полной грудью, что та трещина в стене детской столовой наконец-то вела куда-то. К нему. Как бы они ни были осторожны, Система была и остаётся организмом с безупречным иммунитетом, фиксируя все аномалии в энергопотреблении жилого блока гражданина Ким Хонджуна, странные акустические паттерны, зафиксированные в вентиляционной шахте рядом с его ячейкой, поведенческие отклонения у гражданина Чон Юнхо, отмеченные консультантом Паком. Всё быстро и удобно сложилось в безжалостный диагноз: «Чрезмерная бинарная эмоциональная связь, препятствующая полноценной социализации обоих субъектов и несущая потенциал дестабилизации для коллективной среды». Сначала были пригласительные беседы, следом уже рекомендательные направления в ИПГ для «профилактической диагностики и коррекции фоновой тревожности». Хонджун, которому всегда было всё ни по чём, открыто отнекивался, смеялся им в лицо, называл их «мясниками» или же словами похуже. Но давление плавно смещалось на Юнхо, и вдруг к нему пришёл уже не добродушный гражданин Пак Сонхва, а сотрудник Службы Наблюдения за психическим благополучием в строгой форме цвета асфальта. — Гражданин Чон, Ваша привязанность к гражданину Киму классифицируется как деструктивная. Вы ставите его мнимое благополучие выше благополучия Коллектива. Вы, по сути, мешаете ему обрести истинный покой. Мы можем помочь и ему, и Вам. Но для этого требуется Ваше согласие и содействие. Юнхо пытался сопротивляться, но ему было не сравниться с нахальностью Хонджуна. В нём на уровне спинного мозга сидел страх за саму возможность быть рядом и дышать одним воздухом с ним. Они мастерски играли на этом страхе и в конце концов предъявили ультиматум, замаскированный под гуманный выбор: либо Хонджун добровольно проходит «курс мягкой психофизической коррекции» (ещё не «Калибровку», этого слова свыше тогда избегали), либо их разлучают навсегда, а Юнхо, как источник негативного влияния, переводят на изолированные объекты вне Сектора, без права на переписку и возврат. Выбора в принципе не существовало. Юнхо чётко помнит, как уговаривал Хонджуна в их последнюю ночь, как тот кричал, бился головой о стену, говорил, что лучше смерть, чем такое добровольное, лицемерное предательство самого себя. Но в глазах Юнхо Хонджун увидел панический страх окончательной потери. В итоге сдался. Не Системе — Юнхо. Только Юнхо. Последнее, что Хонджун сказал ему, стоя уже в вестибюле Института, сжимая его руку до хруста костей и синих отпечатков. — Что бы они там ни сделали, что бы ты потом ни увидел… помни, я буду там, глубоко внутри. Ищи меня, не переставай искать, слышишь? Его увели за белую дверь с логотипом в виде стилизованного дерева с корнями-нейронами и симметричной кроной. Юнхо ждал час, два, три. А когда дверь открылась ровно через три часа семнадцать минут, из неё вышел уже не Хонджун. Вышел безупречно функционирующий манекен с его лицом. Улыбка, осанка, интонации — всё идеально, откалибровано и пусто. — Здравствуйте, гражданин Чон Юнхо, — безэмоционально прогудел он, смотря сквозь Юнхо. — Благодарю за ожидание. Процедура завершена. Я чувствую необычайное умиротворение и ясность. Лучше бы вынесли труп, чем этот ходячий памятник их поражению. Юнхо едва не рухнул на колени. Но поздним вечером, когда они уже вернулись в ячейку Юнхо, когда официально санкционированный голос из динамика пожелал им «гармоничного отдыха», когда они укрылись одним одеялом, случилось чудо. Хонджун, медленно выпрямившийся на своей половине кровати, вдруг затрясся всем телом и взглянул на подскочившего Юнхо, который увидел в его глазах среди мутной пелены знакомую бурю — боль, ужас, ярость и… — Юн… хо… — болезненно прорывалось изнутри. — Пом… оги… И щелчок, будто Хонджуну вмиг переломали все кости. Его тело обмякло, упав назад на подушку, глаза снова застлала пелена, навсегда оставив тлеющую, живую искорку. Калибровка дала сбой. Либо личность Хонджуна оказалась сильнее, либо его любимый и гениальный технарь-археолог смог как-то подготовить свой мозг, либо это просто случайность. Система сочла процедуру успешной, записав редкие нейронные всплески как «остаточные угасающие явления». Но они не угасли, и Юнхо поклялся раздуть этот огонь обратно в пламя. С тех пор минуло тринадцать месяцев изнурительной войны. Юнхо узнал, почему такие, как он, ещё не прошли Калибровку. Всё просто, Сектор 7 — полигон для новых, более совершенных методов гармонизации и изучения реакции «нестабильных элементов» и их взаимодействие с уже обработанными. Нигде не говорится, что проводят гигантский лабораторный эксперимент, но Юнхо и так чувствует, что он подопытный, пока не получивший свою дозу, однако стенки пробирки постепенно сжимаются. Кампания «Единства» становится всё настойчивее, и отказ от Калибровки будет воспринят уже не как особенность, а требующий немедленного вмешательства симптом, и время его свободы истекает. Их принудиловка заставляет его действовать. Если Юнхо подчинят, Хонджун будет потерян окончательно, и их хрупкий мир из колец на шее, чипа с музыкой и холодной ладонью в его руке рассыпится в прах. На работе Юнхо отвлекает приближающийся звук шагов, и он поворачивается к подошедшему к его консоли начальнику Участка, больше напоминающего робота нежели настоящего человека, уж больно его лицо выбелено до состояния бесстрастной маски. — Гражданин, Ваши производственные показатели остаются в пределах нормы. Но мониторинговая система Вашей жилой ячейки зафиксировала устойчивые аномалии в паттернах стрессового отклика. Институт Психической Гармонии рекомендует внеочередную консультативную сессию. Завтра, в 16:00. Ледяная волна прокатывается по всему телу Юнхо. Его уже толкают на первую, добровольную ступеньку, отказ от которой равносилен признанию в невменяемости. — Я… понимаю. Благодарю за проявленную заботу, — он медленно кивает и переводит взгляд на свои лежащие на сенсорной панели руки, которые каждый день держат Хонджуна и которые теперь должны будут сражаться в открытую. После сумерек он почти бежит по серым, безликим и пустым коридорам жилого блока, врывается в ячейку, захлопывает дверь и прислоняется к полимеру, пытаясь отдышаться. Хонджун, что раньше мог накинуться на него с объятиями или наоборот пройти чуть позже обычного, до сих пор неподвижно лежит там, где он его оставил. — Хонджун, любимый, — выдыхает он, опускаясь на колени у кровати, и хватает его парализованную руку, сжимая в своих в попытке передать через прикосновение всю тревогу и решимость. — Они вызывают меня. Завтра, на консультацию. Он ждёт, вглядываясь в неподвижное лицо, в мутные зрачки, снова и снова разбиваясь о стену телесного равнодушия. А потом он ощущает едва уловимое ответное движение, потому что палец Хонджуна, лежащий на его ладони, слегка сжимается. Этого достаточно. — Хорошо, — в голосе, помимо отчаяния, появляется стальная нота холодного расчёта. — Значит, завтра. Они думают, что ведут меня на убой, но я иду на разведку в самое сердце их института, узнаю, как они сломали тебя. И как тебя можно починить. Юнхо наклоняется, преодолевая сопротивление усталых мышц, и прижимается лбом ко лбу Хонджуна. Его кожа на висках горячая и возбуждённая от многочасовых мыслительных процессов, у Хонджуна же прохладная, как мрамор. Он закрывает глаза, пытаясь представить, будто чистый импульс намерения в силах просочиться через кость, сквозь барьер плоти, в то заточение, где томится сознание любимого. — Ты слышишь меня? Завтра я пойду за ответами. Сегодня… а сегодня мы дадим им залп. Воодушевившись, он уверенно достаёт из тайника под напольной панелью маленький усилитель, спаянный из старых деталей и созданный когда-то для прослушивания радиошумов за пределами Сектора и поиска других голосов в эфире. К нему он подключает тот музыкальный чип и выкручивает громкость на минимум, но даже этот минимум в полной тишине ячейки кажется самоубийственным риском. Рука на долю секунды замирает над кнопкой и нажимает, наполняя комнату тихими звуками и скрипящим человеческим голосом из далёкого времени. Архаичный, примитивный, запрещённый жанр блюз выдавал музыку, созданную для пробуждения и страсти. Юнхо возвращается к кровати, обнимает неподвижное тело и прижимает к себе так крепко, словно хочет вдавить в свою грудь, слушая, как собственное сердце бьётся в такт непокорным ритмам, пытаясь синхронизироваться с ними, впитать их ярость и печаль. При свете лампы над койкой он видит в мутных глазах Хонджуна, как там на дне, подобно отражению в тёмной воде, пляшут блики от световой панели, как языки пламени. — Завтра, — повторяет он, стирая губами солёную слезу, скатившуюся по бледной щеке. — Завтра мы начинаем наступление. Он целиком и полностью осознаёт риск. Консультация может оказаться ловушкой, тонко расставленными сетями, из которых не выпустят. Стены лабораторной пробирки, в которой он томился все эти месяцы, сомкнутся в любом случае, по расписанию, утверждённому где-то в недрах ИПГ. Чтобы спасти Хонджуна и свой последний островок «Я», который ещё отказывается принимать гармонию покоя, ему нужно перестать быть подопытным кроликом. Ему нужно самому надеть халат исследователя, пусть и самозванца, и проникнуть в логово, выкрасть тайну их силы, узнать слабое место. Переодевшись, Юнхо ложится, устраиваясь на узком пространстве своей половины кровати, и опускает еле нагретое одеяло. Он, приобняв Хонджуна и уложив голову над его плечом на подушке, слушает его поверхностное дыхание. Завтра всё решится. Длинные пальцы находят на груди два сцепленных кольца и впиваются в металл. А в уме, поверх шума мыслей, звучит последний наказ, отлитый в слова перед роковой белой дверью: «Ищи меня, не переставай искать». Он искал все тринадцать месяцев в дрожи века, в слезе, в мимолётном движении пальца. Под разбитый вой блюзовой гармоники на Юнхо снежным комом обрушивается осознание, давя прямо в кровати. Отсрочка, которую он покупал своей покорностью, полезностью и тихим отчаянием, оплачена до последней секунды. Завтра он либо ступит на путь активного сопротивления, либо навсегда станет частью машины, присоединившись к Хонджуну в его молчании в мире, где слово «любовь» означает лишь одобренную степень привязанности. Он смотрит на влажные дорожки на щеках Хонджуна и шепчет в густеющую темноту, обжигая горло признанием, стыдом и горечью. — Я боялся. Боялся потерять тебя окончательно. Но теперь бояться уже нечего. И терять нечего. Крах прежних защитных стратегий рождает в нём отчаянную решимость, что замещает страх. Он не стал храбрее в одночасье, просто исчерпал до дна лимит, отведённый ему за трусость. Юнхо боялся, вот только не физической смерти — с ней, в общем-то, смириться было можно. Хуже, он боялся, что любой его активный шаг, любое проявление неповиновения заставит Систему разомкнуть их хрупкую цепь, что Хонджуна окончательно и бесповоротно изолируют в стационаре Института, куда нет доступа даже самому образцовому гражданину, что его, Юнхо, объявят неисправимым девиантом, врагом, и сотрут, не дав даже того шанса на прощание или прикосновение. Пассивное сопротивление было унизительной и ежедневной данью, которую он платил за право просто оставаться рядом, за иллюзию контроля над ситуацией. Он, как малое дитя, верил, что если будет очень-очень тихим, очень-очень полезным и очень-очень незаметным, то чудовище, притаившееся под кроватью, не тронет того, кто ему дорог. Он боялся заглянуть этому чудовищу в пасть, потому что в душе страшился куда более ужасного открытия: что сражаться уже не за кого, что искра в глазах Хонджуна — всего лишь рефлекс угасающей нейронной сети, миф, который Юнхо выдумал для себя, чтобы не сойти с ума от безысходности. Он месяцами выторговывал у Системы лишнюю минуту, лишний взгляд, лишнее прикосновение к парализованному телу любимого, унижался и прятал глаза, пока Порядок не объявил, что время торга истекло.

***

Следующее утро застаёт Юнхо в состоянии тревожной ясности задолго до того, как панели на потолке начинают бездушный цикл имитации рассвета. Он лежит в абсолютной темноте, сквозь которую едва проступают контуры комнаты, и слушает тихий, размеренный, механический звук дыхания Хонджуна под боком. Сегодня либо станет началом конца, либо концом начала. Другого не дано. Ближе к восьми часам он неохотно поднимается и, пройдя через процедуру ухода за Хонджуном, подходит к узкому встроенному шкафу. Помимо повседневной серой робы, отглаженной до состояния безжизненной кожи, на отдельной вешалке висит парадная форма Лояльности. Он получил её год назад, после формального повышения в классе эффективности. Вместе с электронным уведомлением о новых трудовых квотах в ячейку доставили плотный пластиковый контейнер, где на формованном ложе лежал чёрный костюм из статического полимера, отталкивающего пыль и слабо мерцающего под искусственным светом. Каждая деталь была утверждена регламентом и имела свой вес: чёткий, подпирающий челюсть воротник с ремешком и металлической пряжкой на горле, строгие карманы на груди без намёка на вместительность, декоративные металлические кнопки, холодные на ощупь даже в тёплой комнате. От одежды одно название — это знак отличия или, точнее, допуска на определённый уровень видимости Системы. Такие костюмы носили на ежемесячных собраниях по подведению итогов, на редких церемониях вручения трудовых заслуг, при визитах проверяющих из Центрального Сектора. Их носили те, чья лояльность была проверена и чьё положение требовало демонстрации единства с эстетикой власти. У Хонджуна такой формы никогда не было и быть не могло — его путь вёл в противоположную, теневую сторону Системы, где ценились тихие щелчки переключателей в тёмных комнатах, а не блестящие бесполезные пуговицы. Юнхо надевает форму, и скользкая ткань чуждо шипит о кожу, сопротивляясь прикосновению незаслужившего. Он застёгивает высокий воротник, с лёгким щелчком смыкая пряжку у основания горла, слегка передавливая дыхание, поправляет манжеты, которые должны лежать идеально ровно, и тянется к верхней полке шкафа, где лежит завершающий элемент — фуражка с жёстким лаковым козырьком и тонкой металлической цепочкой, перекинутой от тульи к тулье с эмблемой Сектора 7 в виде солнце с семью лучами над схематичным куполом из тусклого металла. Он насаживает фуражку на голову. Та плотно сидит, отбрасывая глубокую тень на глаза, скрывая их выражение, делая взгляд из-под козырька чужим, холодным и недоступным. В зеркале на него смотрит не Чон Юнхо. Смотрит Гражданин с большой буквы, единица с безупречной осанкой, с лицом, превращенным в полированный холст, на который Система имеет право нанести любое необходимое выражение, будь то одобрение, сосредоточенность, безусловная преданность. Высокий, импозантный, безликий мерзавец из плоти и кости. Помпезный, неестественный, чужой трус. Юнхо уже и знает, как этого клоуна ещё назвать или обозвать. Он морщится, и по лицу пробегает мелкая судорога отвращения, но мгновенно сглаживается. Он знает, кто носит такое постоянно. Начальники участков, сделавшие карьеру на доносах, агенты Службы Наблюдения, чьи лица навсегда застыли в этой маске служебного рвения, чиновники из административного крыла, души которых тоже сшиты из этого же статического полимера и неспособные к живому движению. Он один из них теперь, по крайней мере, внешне. Пальцы нащупывают под скользкой тканью на груди цепочку и сжимают в кулаке два сцепленных кольца, как талисман. Он поворачивается от зеркала, чтобы взять браслет, и на мгновение взгляд скользит по кровати, по Хонджуну. Юнхо замирает на полпути. В мутных, обычно ничего не выражающих глазах Хонджуна что-то происходит. Туда пробивается тончайший луч осознания, смешанный с отчуждением, покрытый тенью старой и озорной насмешки. Будто спрятанный внутри Хонджун увидел его в столь нелепом, напыщенном облачении и беззвучно усмехнулся: «Посмотри-ка на себя, гражданин. Какой важный». Этот немой укор душит Юнхо жгучим стыдом куда сильнее, чем пряжка на горле. Он не выдерживает и яростно срывает фуражку с головы, швыряя её на пол с глухим стуком. Он не может быть чужим человеком перед ним, даже на один день, даже ради спасения. Он дышит тяжело, стоя посреди комнаты в чёрном костюме, чувствуя себя предателем, примерившим мундир врага. Но через секунду Юнхо расправляет плечи, поднимает фуражку с полки, смахивая несуществующую пыль с козырька, и снова, уже без гримасы, но с каменным, отрешённым выражением лица, водружает её на голову. Он должен. Ради того, чтобы навсегда сбросить этот костюм в небытие, ради того, чтобы в этих глазах никогда больше не вспыхивала боль, он должен сегодня сыграть роль безупречно. Кусая губы, он слишком неуверенно подходит к койке и не может позволить себе роскошь поцеловать Хонджуна, не в таком виде, что не создавать омерзительных ассоциаций. Потому Юнхо осторожно гладит его по плечу и шепчет: — Это всё ещё я, любимый. Я схожу к ним. Буду слушать, смотреть, запоминать каждую мелочь. И обязательно вернусь к тебе. Хонджун не выражает ничего, оставаясь безучастным, но под великой силой его палец слышно царапает простынь, и Юнхо не сдерживается, напоследок касаясь горячими губами неподвижного лба, на случай, если это действительно прощание. Институт Психической Гармонии возвышается в сердце купола Сектора 7. Его филиалы есть в каждом Секторе, только называются везде по-разному. Это вот белоснежное, яйцевидное сооружение излучает успокаивающее сияние, как огромная жемчужина, вмурованная в серый бетон реальности. Никаких заборов, колючей проволоки, видимых постов охраны, ведь защита тоньше и надежнее. Перед ним расстилается площадь, вымощенная особым покрытием, читающим биомеханику шага, напряжение в мышцах ног, ритм походки на предмет малейших признаков скрытой агрессии или тревоги. Юнхо, помня уроки Хонджуна о системах наблюдения, заставляет себя идти ровным, размашистым, совершенно расслабленным шагом и дышит ровно, концентрируясь на внутреннем образе идеального, ничем не обеспокоенного гражданина, спешащего на важную и полезную встречу. Лицо держит вид невозмутимого камня, тогда как под тканью парадной формы сердце колотится, как птица в клетке. Юнхо переступает невидимый порог, и сразу же его окутывает волна приятного, тёплого света, льющегося отовсюду и ниоткуда одновременно. Роботизированный голос, возникший прямо в сознании, произносит: «Добро пожаловать в Институт Психической Гармонии, гражданин. Инициирована процедура входящего контроля. Прошу сохранять неподвижность для проведения идентификации и первичного анализа Вашего текущего психофизиологического статуса». Удивившись, Юнхо замирает на месте, скрывая глаза под козырьком и осматривая всё, что попадается ему в поле зрения. Из идеально ровного пола перед ним беззвучно выдвигается тонкая колонна из матового металла с единственной серебристой панелью. Никаких окошек для карт или лучей для сканирования сетчатки. «Пожалуйста, положите Вашу правую ладонь на идентификационную панель. Сохраняйте контакт до звукового сигнала», — инструктирует голос. Юнхо подчиняется. Поверхность панели на удивление тёплая, и в момент контакта под кожей возникает быстрое покалывание, словно тысячи иголочек на секунду касаются каждого капилляра. Сканер в долю секунды сверяет полученный комплексный «отпечаток жизни» с базовым паттерном активности, зафиксированным во время последнего обязательного ежегодного медосмотра, и система устанавливает неразрывную связь между данным конкретным телом и зарегистрированным состоянием сознания, привязанным к этому телу. Подделка, имитация, маскировка под другого человека становятся теоретически невозможными. «Верификация прошла успешно. Добро пожаловать, гражданин Чон Юнхо, идентификатор 7-34-918, 22 года», — монотонно подтверждает бездушный голос. «Место постоянной регистрации: Сектор 7, жилой блок «Дельта», ячейка 7-Г-22. Оператор гидропонных систем, уровень 3. Цель визита: профилактическая консультация по направлению от начальника Участка 7-Г. В биометрическом профиле зафиксирована отметка о непрохождении плановой процедуры Психической Калибровки. Пожалуйста, проследуйте за направляющим маршрутом». По полу зажигается и начинает плавно удаляться полоса мягкого голубого света, указывая путь вглубь безмолвного лабиринта. Юнхо отрывает ладонь от панели. На коже нет никаких следов, но ощущение вторжения ещё несколько секунд живёт в нервных окончаниях. Они знают о нём всё. Каждый его вдох за последние месяцы, каждая бессонная минута, каждая слеза, пролитая в темноте с Хонджуном — всё оцифровано, проанализировано и легло в основу того самого «направления». Юнхо следует за линией, изучая одновременно прекрасный и подавляюще пустой интерьер. Все линии плавные, ни одного резкого угла. Стены окрашены в успокаивающие пастельные тона, такие как бледный персиковый, цвет морской волны и ещё лавандовый. Сквозь тихий гул вентиляции течёт размеренная, с темпом ровно шестьдесят ударов в минуту музыка. В нишах за стеклом замерли скульптуры, изображающие человеческие фигуры в состояниях безмысленного покоя и умиротворенного принятия. Ни радости, ни печали — одна бездонная безмятежность. Голубая полоса света уплывает вглубь белой стены, которая растворяется перед Юнхо беззвучным движением, открывая пространство кабинета. Первое, что поражает, — прохлада. Кабинет невелик, оформлен в тех же обтекаемых тонах. В центре стоит единственное кресло из серого, податливого материала, повторяющее все изгибы человеческого тела. Напротив, за широким столом из светлого дерева сидит девушка в медицинском халате молочного цвета с высоким воротником и длинными рукавами. Длинные, распущенные волосы, гладкая кожа без единой морщины, но главное — её большие, карие глаза смотрят на Юнхо с таким неподдельным интересом и искренним вниманием, что на мгновение ему кажется, будто он встретил старого, доброго друга и поневоле хочется расслабиться. Улыбка, играющая на её губах, не кажется натянутой или вымученной. С одного взгляда Юнхо понимает: она полностью калибрована. В ней нет и тени внутренней борьбы, само воплощение гармонии, которую предлагает ему Институт. — Гражданин Чон Юнхо, здравствуйте! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь поудобнее. Меня зовут гражданка Ким Дживон. Я специалист по гармонизации межличностных адаптаций. Её мягкий голос вкупе с приглушённым светом кабинета создают нужный эффект, и Юнхо на секунду забывает, где он и для чего. Он кивает, отводя взгляд и стараясь сохранить на лице нейтральное, вежливое выражение под фуражкой, и опускается в предложенное кресло. Умный материал с тихим шипением облегает вытянутое тело, мягко поддерживая спину, поясницу, шею, и напряжение в мышцах начинает таять против его воли. Он чувствует себя одновременно в объятиях и в ловушке и подавляет стон. Опасный комфорт наступает мгновенно. — Прежде всего, позвольте поблагодарить Вас за Вашу сознательность, — начинает Дживон и мягко водит по поверхности стола, и под ее касанием дерево оживает, проявляя голографические интерфейсы. — Сам факт Вашего визита говорит о зрелости, об ответственности перед Коллективом и, что важнее, перед самим собой. Ваши трудовые показатели, должна сказать, впечатляют. Вы — настоящая опора Процветания. — Служу Процветанию, — автоматически отзывается Юнхо. — Именно служите, — подхватывает она в одобрении. — Но даже самый надежный механизм требует своевременного ухода, — её проницательный взгляд скользит к фуражке парадной формы Юнхо. — Кстати, не могли бы Вы снять головной убор? Для более доверительного контакта. Я ценю Вашу преданность, но здесь важнее открытость. Просьба звучит настолько естественно и дружелюбно, что отказ показался бы слишком грубым жестом. Юнхо медленно, растягивая время, снимает фуражку, слегка поправляя примятые волосы, кладёт её на колени и чувствует себя внезапно обнажённым перед юной дамой. Теперь ничто не скрывает его лицо от всевидящих глаз Дживон. — Спасибо, — улыбается она. — Так лучше. Теперь я вижу Вас целиком, Ваше красивое, серьёзное лицо и данные… Вот они-то и вызывают у меня искреннее волнение, Юнхо. Наши сенсоры, интегрированные в Вашу жилую ячейку, фиксируют устойчиво повышенный уровень кортизола, адреналина, дисбаланс в выработке серотонина. Даже во сне Вы достаточно тревожны. Классическая картина скрытого, хронического стресса на лицо. У Вас есть неразрешённый внутренний конфликт. Хотели бы рассказать мне о нём? Здесь безопасно. Здесь только я и Ваше благополучие. Мне искренне хочется помочь вам найти покой. Она склоняется немного вперёд, увлечённая разговором, и опускает руки на столе ладонями вверх, надеясь на откровенный ответ. От её неподдельного участия у Юнхо на миг возникает абсурдное желание сдаться. Выложить перед этим добрым, понимающим лицом всю свою боль. Рассказать о холодной коже Хонджуна по утрам. О тишине, что гложет изнутри. О любви, которая теперь похожа на открытую рану. Он сжимает челюсти, чувствуя, как мышцы на скулах напрягаются. Но Юнхо видит перед собой не девушку, а… совершенный инструмент, который искренне верит в своё предназначение — нести покой, даже если этот покой равен духовной смерти. — Конфликтов нет, — спокойно отвечает он, держа панику в узде. — Возможно, я слишком много внимания уделяю работе. Иногда обдумываю задачи после смены. Наигранно нахмурившись, Дживон печально качает головой, как взрослый слышит очевидную ложь ребёнка и жалеет. — Юнхо, позвольте мне быть с Вами совершенно откровенной. Данные за последний год не врут, посмотрите, — она проводит рукой, и в воздухе между ними вспыхивает объемная, цветовая диаграмма, на графиках, как язвы, горят красные всплески. — Это ваши вечера с восьми до половины одиннадцатого, каждый день, время Вы проводите в своей жилой ячейке. Рядом с… гражданином Ким Хонджуном. Если бы это имя было пулей, она бы пробила Юнхо насквозь и вылетела в окно. Он чувствует, как под противной тканью парадной формы по коже ползёт ледяной пот, и непроизвольно впивается в мягкие подлокотники кресла. — Состояние гражданина Кима не меняется. Оно стабильно. — О, безусловно, стабильно. Но именно эта стабильность и является для Вас источником постоянной боли. Вы видите перед собой человека, который прошёл через процедуру Гармонии. В его случае, к сожалению, она дала не совсем ожидаемый результат с точки зрения моторных функций. Но его разум, Юнхо, разум обрёл тот самый покой, к которому мы все стремимся. А Вы… продолжаете цепляться за прошлое, за человека, которого больше нет. Ваша привязанность к нему висит в пустоте и не находит отклика, что, на мой профессиональный взгляд, противоестественно для психики и причиняет Вам страдания, их мы можем ясно измерить. Она делает паузу, позволяя облачённым в заботливую логику словам залезть в мозг. — Партия, а вместе с ней и наш Институт, видит Ваши мучения. Мы не желаем, чтобы Вы страдали. Мы предлагаем Вам путь к истинному облегчению. — Какой путь? — Добровольную корректировку, — Дживон словно обещает долгожданного отдыха. — Неглубокую, бережную корректировку. Мы можем помочь Вам приглушить острую боль, с ней и чувство утраты и принять нынешнюю реальность с миром в душе. Превратим мучительную тоску в светлую, спокойную благодарность за время, проведённое вместе, смягчим тяжёлые воспоминания и ярость до состояния принятия. Вы сможете продолжать заботиться о гражданине Киме, но это уже будет чистая, бескорыстная забота без эгоистичной привязанности и… тщетных надежд. Тщетных надежд. Юнхо снова начинает бояться. — Вы хотите стереть мои чувства к нему, — шипит он и опускает взгляд на свои руки, сжатые в белых кулаках на коленях. — Мы предлагаем гармонизировать их, Юнхо, тем самым привести в здоровое и адекватное состояние. Вы могли бы стать для него идеальным опекуном. Без разрушительной страсти, которую Вы по старой памяти называете «любовью». Представьте, какое это было бы освобождение: просыпаться без тяжести на сердце, дышать полной грудью, видеть его лицо и чувствовать благодарность за возможность служить. Это и есть истинное счастье. Я сама прошла через подобную коррекцию год назад, и могу сказать Вам со всей искренностью — я не знала такого покоя и такой ясности цели никогда в жизни. Знаете, это как снять тяжёлую, мокрую одежду после дождя. Юнхо по-настоящему боится. — А если я… не захочу этой корректировки? — спрашивает он, уже зная ответ. — Тогда диссонанс будет нарастать и начнёт влиять на Вашу трудоспособность, социальные взаимодействия и рейтинге, — Дживон издаёт лёгкий вздох. — В конечном итоге Ваше состояние могут квалифицировать как угроза Вашему психическому здоровью и, как следствие, стабильности Вашего микросоциума. Закон о психическом благополучии Коллектива предусматривает в таких случаях меры принудительной гармонизации. Мы не хотим этого, Юнхо, искренне не хотим. Мы желаем помочь вам прийти к свету добровольно и верим в силу осознанного выбора в пользу гармонии. Вот и весь ультиматум, словно нож, поднесённый к горлу с улыбкой и словами о добре. — Мне… необходимо время, чтобы обдумать, — откашливается Юнхо, чувствуя, как каждое слово давит на лёгкие. — Разумеется, — широкая и всепрощающая улыбка сразу возвращается. — Какое взрослое решение. У Вас есть семь дней. Стандартный, достаточный период для осмысления, — она касается стола, и между ними появляется новый график, иллюстрируя простую линию, уходящую в зелёную зону «баланса» после процедуры. — Взгляните, Ваше возможное будущее без давящей тяжести. Разве это не прекрасно? Юнхо смотрит на ровную, бесчувственную линию, пытающуюся изобразить небытие, и гнев поднимается так быстро, что он боится, как бы кресло не зафиксировало скачок давления. — А сам Хонджун… — начинает он, меняя тему, чтобы выудить информацию. — Существуют ли методики… улучшения его состояния? Возвращения хотя бы элементарной коммуникации? Возможно, если бы он мог как-то проявлять себя, моё… напряжение снизилось бы. Взгляд Дживон становится чуть более пристальным, но по-прежнему доброжелательным. — Состояние гражданина Кима, к сожалению, окончательно. Любое вмешательство может разрушить хрупкое равновесие и привести к полному отключению высших функций. Рисковать его покоем недопустимо. Его сознание обрело глубочайший покой, свободу от конфликтов и страданий, Юнхо. Ваше навязчивое стремление «вернуть» есть самая болезненная привязанность, от которой мы стремимся вас излечить. Она плавно поднимается, показывая, что консультация завершена. — Семь дней, гражданин Чон. Подумайте о своём вкладе в Процветание. Подумайте о свободе, которую Вы обретёте, сбросив этот камень со своей души. Мы всегда готовы Вам помочь. Юнхо встаёт следом, не чувствуя ног, и вновь нацепляет фуражку, ощущая, как этот кусок ткани возвращает ему хоть какую-то, пусть и иллюзорную, защиту. Он кивает, не в силах вымолвить больше ни слова, потому что ещё минута в этом кабинете, и он сорвётся на крик. — Световой маршрут проведёт Вас к выходу. Искренне желаю Вам обрести ясность и сделать правильный выбор, — последняя улыбка Дживон кажется ему самым страшным, что он видел за этот день — совершенной, безупречной и идеально бездушной. Семь дней до того, как из него выскребут душу по доброй воле или вырвут силой. Неспешно идя обратно по безжизненным коридорам за послушной линией в полу, Юнхо заставляет глаза работать как сканеры и включает наблюдательность на все сто, впитывая детали. Отмечает практически невидимые панели на стыках стен, откуда, наверное, сочится этот «спокойный» воздух, от которого хочется улыбаться и соглашаться. Стучит пальцами по бедру, чтобы запомнить чёрные точки-сенсоры в потолке, следящие не только за тем, куда идёшь, но и как дышишь и моргаешь. Аккуратно замирает в боковом проходе, присаживаясь и поправляя обувь, когда мелькает белый халат, а за ним покорно шоркает женщина с пустым умиротворённым лицом, словно во сне. Её уже «помогли». Однако в стороне от основного пути, где свет приглушён, уходит вглубь другой коридор, и над ним горит уже зелёная полоса. Сливаясь со стеной, висит скромная табличка с пиктограммой гаечного ключа и рядом текст: «Технический сектор B. Обслуживание оборудования». В груди что-то резко сжимается, как кулак. Там должны быть компьютеры, панели управления, провода, журналы или ещё лучше — чертежи имплантов, коды доступа, протоколы связи. Там, возможно, лежит разгадка того, что сделали с Хонджуном или даже ключ к тому, как это обойти. Он на долю секунды замедляет шаг, буквально вбивая в память: третий поворот после зала со скульптурами, левая сторона, зелёная полоса. Голубая полоса перед ним нетерпеливо пульсирует, ведя его к выходу, к обычности. Свернуть сейчас сродни безумие, его тут же вычислят как нарушителя маршрута. Но он увидел узкую трещину в идеальной белой скорлупе. Этого пока достаточно. Выйдя из-под купола ИПГ на улицу Сектора, он останавливается и делает первый по-настоящему глубокий вдох. Пускай воздух и пахнет пылью, металлом и тоской, но после сладковатой стерильности Института он кажется диким и горьким, и от этого свободным. Он направляется домой через нижние технические тоннели, где всегда грохочут насосы и воет вентиляция. Тут хотя бы нет камер наблюдения, только датчики давления и нескончаемые вибрации. Мысли теперь работают с лихорадочной и ясной скоростью, вспоминая уроки Хонджуна, которые тот вдалбливал ему в голову в их тайном убежище за вентиляционной решеткой. Хонджун показывал ему на пальцах, как работают простейшие системы слежки, где «слепые зоны» у камер в углах коридоров, в какое время суток сервера перезагружаются и на три минуты «глохнут» датчики движения в жилом блоке, как пройти мимо сенсора, если двигаться не плавно, как все, а короткими, быстрыми и рваными рывками, сбивая алгоритм. Хонджун был гением подпольного знания, которое теперь обязано служить Юнхо верой и правдой, как единственное оружие, помимо его извечной ярости на весь мир. Юнхо медленно поднимается по лестнице жилого блока, еле перебирая ноги, налитые свинцом. Он не идёт на работу. Он даже не думает об этом. Сознание полностью занято зелёной полосой в боковом коридоре, записями и схемами Хонджуна, семью днями на часах, которые уже начали тикать. Мысли скачут, как искры по оборванному проводу, не давая сосредоточиться на чём-то одном, кроме главного. Подойдя к двери своей ячейки, он автоматически подносит браслет к сенсору, и дверь, покатываясь, отъезжает в сторону. Он знает, что система уже зафиксировала его возвращение в неурочное время. На дисплее браслета тускло горит уведомление из центра управления трудовыми ресурсами: «Гражданин Чон Юнхо, Ваше отсутствие на рабочем месте зафиксировано. Требуется объяснение». Ему плевать. Сегодняшний визит в ИПГ автоматически даёт ему статус «находится под наблюдением специалиста». Что-то вроде формальности, закреплённой в правилах Сектора 7, — день, в который гражданин проходит профилактическую консультацию по вопросам психической гармонии, считается днём «активной работы над внутренним состоянием» и освобождается от стандартной трудовой активности. Преподносится как забота, мол, у Вас и так стресс, отдыхайте, набирайтесь сил для принятия правильного решения. В реальности это просто ещё один способ изолировать потенциально нестабильный элемент от Коллектива на время «обработки». Но сейчас это даже ему на руку. Не нужно оправдываться перед начальником Участка или придумывать болезнь. У него есть законные сутки на то, чтобы быть дома. С Хонджуном. Губы невольно растягиваются в кривую безрадостную усмешку. «Активная работа над внутренним состоянием», именно этим он и займётся. Самой активной работой за последние тринадцать месяцев, которая не имеет ничего общего с гармонией. Юнхо отмахивается от уведомления, откладывая стандартный шаблон ответа на потом. При входе внутрь на него наседает привычная тишина, отсекая всякий пропагандистский бред. Слышно лишь ровное дыхание с кровати. Он стоит посреди комнаты, переводя дух, чувствуя, как адреналин от увиденного в Институте медленно сменяется цепкой решимостью. Он выиграл себе день, но в его положении это уже что-то. Он срывает с себя парадную форму и швыряет её в угол, куда она падает бесформенным мрачным пятном вместе с понятием «примерный лояльный гражданин». Теперь он снова просто Юнхо, человек с безумным планом. Накинув первую попавшуюся под руку в шкафу серую футболку, он, растрепав волосы, подходит к кровати, опускаясь на корточки, и хватает родную, безвольную руку. — Я был у них. Там такая… Ким Дживон, может, знаешь. Она предлагала вырезать тебя из меня и сделать мою любовь к тебе «здоровой», — он издаёт хриплый звук, похожий на смешок, но смеяться не над чем. — У них на всё есть аргументы. Но я кое-что высмотрел. Где-то в здании есть технический кабинет, там все ответы. У нас семь дней, любимый, до того, как они либо уговорят меня сдаться, либо придут и заберут силой. Мы должны что-то делать. Мне нужна твоя помощь, даже если ты не можешь пошевелиться… мне нужна твоя голова. Он лезет под пол, достаёт оттуда не только чип с музыкой, но и потрёпанный планшет Хонджуна, на нём тот в своё время чертил какие-то безумные схемы и писал формулы, от которых у Юнхо всегда начиналась мигрень. Полуживая батарея едва держится, исцарапанный экран потускнел, но он находит спрятанный запасной аккумулятор от датчика влажности с фермы и кое-как подключает, стараясь больше не прикасаться к нему какое-то время, чтобы дать ему нормально зарядиться. В это время Юнхо принимается за другое. — Я проверю, — он всегда предупреждает о такого рода прикосновении. Он осторожно откидывает лёгкое одеяло с одетого в стандартную белую пижаму Хонджуна, приподнимает рубашку, чтобы не мешалась, и осторожно приспускает резинку хлопковых штанов на ослабленной резинке, открывая бледное, худое, такое же белое тело с чёткими контурами костей под кожей, красивое в своей хрупкости и страшное в своей неподвижности. Юнхо видит его полностью уже больше года. Они так и не успели… стать близкими в том смысле, о котором иногда украдкой мечтал Юнхо в самые первые, бурные, пьянящие месяцы их тайных встреч. Теперь мысли о желании познать столь яркие и запретные чувства кажутся кощунством, когда каждый день приходится брать эту крепость, содержать в порядке, чтобы не сдать врагу в виде пролежней, инфекций или мышечной атрофии. В первые недели после Калибровки Юнхо дико смущался, пытался добиться согласия от стеклянных глаз на интимный контакт и объяснял, что не будет делать ничего плохого, после чего делал всё дрожащими пальцами, безумно краснея. Сейчас это просто часть их жизни. Он сначала кладёт ладонь ему на низ живота, проверяя наполненность белья через ткань, и глубоко вздыхает, на мгновение закрывая глаза, прежде чем сменить комплект на свежий. Хонджун мог бы сам с радостью и типичным нахальством обнажиться перед ним для страсти, если бы не страшная власть Системы, доведшая сильного, ловкого, непокорного парня до состояния младенца. Закончив, Юнхо так же аккуратно одевает Хонджуна, поправляет пижаму и накрывает одеялом, усаживаясь на табурет рядом. — Вот и всё, — с облегчением произносит он, ещё один момент уязвимости пройден, и достоинство Хонджуна сохранено. Чёрные волосы разметались по примятой подушке, и он не может это оставить просто так, потому, повернувшись боком к тумбе у окна и на мгновение прищурившись на индикатор заряда, который только-только перестал гореть красным, хватает пластмассовую расчёску, задумчиво хлопая ею по ладони раз-другой. — Давай-ка приведём тебя в порядок. Совсем растрёпанный стал. Юнхо осторожно проводит пальцами по виску, отодвигая прилипшую к слегка влажной коже прядь. Сами иссиня-чёрные волосы на ощупь прохладные, местами жёсткие и очень густые, несмотря на общую истощённость тела. Юнхо помнит, как Хонджун, бывало, в ярости отмахивался от них, когда они лезли в глаза во время пайки, и как потом, успокоившись, аккуратно зачёсывал их назад пальцами. Теперь эти пальцы лежат неподвижно. Он расчёсывает медленно, тщательно, с кончиков, где могут быть незаметные узелки, и постепенно поднимаясь к корням. Зубья расчёски мягко скользят по коже головы, и Юнхо следит за лицом Хонджуна и веками в поисках хоть малейшей реакции. — Отрасли-то как… Тебе это никогда не нравилось, — продолжает он односторонний разговор, разделяя прядь за прядью. — Ты говорил, что это ерунда, что важнее идея в голове, а не то, что на ней. А я всё равно пытался тебя причесать, упрямца такого, потому что ты выходил из вентшахты весь в пыли и с гнездом, точно сумасшедший учёный из старых фильмов. Он зачёсывает особенно длинные с чёлкой волосы назад от лица, открывая высокий и чистый лоб, и шепчет уже для себя, продолжая ритмичные движения. — Семь дней. Мы придумаем что-нибудь. Я не дам им сделать со мной то же самое. Иначе кто будет вот так делать тебя красивым? Юнхо откладывает расчёску назад на тумбочку и снова проводит рукой по теперь уже гладким волосам, неосознанно затягивая прикосновение. Он просто сидит так, положив ладонь на пытливую голову Хонджуна, чувствуя под ней жизнь, тепло, настырный стук крови в висках. — Красавец мой, — улыбается он, быстро смаргивая выступившие вдруг слёзы. Взгляд перемещается на неровную подушку со вмятиной, и Юнхо аккуратно просовывает руку под шею Хонджуна, приподнимая его и прижимая к себе, на мгновение вздрогнув от непроизвольного выдоха, напоминающего лёгкий стон. Одной рукой он встряхивает её под шуршание внутреннего наполнителя и взбивает её, чтобы вернуть форму и расправить складки, а затем так же осторожно укладывает его обратно, поправляя уголок и убеждаясь, что шов не давит на кожу. Вот теперь всё выглядит правильно, опрятно и достойно. Только после этого он возвращается к планшету. Экран вспыхивает, показывая хаос мира его хозяина. Чертежи, где линии наползают друг на друга, формулы, исписанные каракулями на полях, схемы с обведёнными красным кружками и стрелками, которые ведут в никуда. Почерк Хонджуна всегда был ужасен, он писал так, будто спешил ухватить мысль, пока та не улетела, но кто знал, что эти ценные записи придётся расшифровывать не ему. Юнхо смотрит на всё это добро и из последних сил старается не завопить. Ему двадцать два года. В восемнадцать он управлял многотонным составом автоматического монорельса на диспетчерском пульте, мог считывать десятки показателей одновременно, предсказывать нагрузки, оптимизировать маршруты. Его хвалили за «системное мышление». А сейчас он сидит перед экраном с детскими каракулями и чувствует себя полным идиотом, не понимая тут и десятой доли, что означают эти символы и переплетения проводков. Хонджун объяснял когда-то, но тогда всё казалось игрой, тайным знанием для избранных. А когда реально встал вопрос жизни и смерти, он беспомощен. — Я… я ничего не понимаю, — стыдливо признаётся он вслух. — Ты тут гений, а я… я слежу за тем, как растёт капуста. Я буду показывать, смотри. И если ты понимаешь… дай мне знать, пожалуйста. Дрожащими пальцами Юнхо листает файлы и вскоре находит одну схему, которая кажется менее безумной. На ней изображено что-то вроде приёмника и передатчика, соединённых стрелками, и в углу даже написано пояснение: «перехват Z-волны, протокол 7». — Вот эта, — он подносит планшет прямо к лицу Хонджуна, водя им перед неподвижными глазами. — Она для перехвата сигнала. Мы могли бы, не знаю… попробовать перехватить сигнал, который управляет тобой? Или хотя бы услышать его? Узнать частоту? Он пристально, не отрываясь, смотрит на него и уже готов опустить руку, чувствуя, как накатывает новая волна безнадёжности. Но потом, когда его палец указывает на экране на конкретный элемент — странный значок, похожий на две стрелки, упирающиеся в конденсатор, зрачки Хонджуна резко, прямо-таки по-кошачьи сужаются, будто он вспомнил что-то очень важное. — Ты… ты понял? — выдыхает Юнхо, голосом перекрывая стучащий в ушах пульс. — Вот эта штука? Она важна? Спустя секунд пять левая бровь Хонджуна совершает едва заметное подёргивание, как тик в подтверждение. — Хорошо, значит, мы можем работать, попробуем взломать их систему.