It’ll be fine / Aftershock

Шоссе 37, ведущее в Блумингтон, Индиана. Пасмурный весенний полдень.

В салоне «Хонды Цивик» 1998 года пахло кофе из заправки и домашним сырным сендвичем. Майк щурился от дорожного тумана, нервно отбивая пальцами ритм на руле. Статичное, уже привычное уху шипение радио сменилось нарастающим электронным битом, казавшимся очень знакомым. Майк рефлекторно убавил громкость, словно боясь, что эту странную песню услышит кто-то ещё, хотя в машине был один. Голос вокалиста звучал чересчур ностальгически, как будто у него был коварный план намеренно перенести Майка из настоящего в прошлое. «Everything is gonna be…Fine, fine, fine, fine, fine» — гипнотически тянул, как было сказано радиоведущим, некий Нил Сисирига. Музыка погружала в воспоминания, и шоссе перед ним расплывалось. Теперь вместо влажного асфальта он видел утеплённый пол своего подвала в Хоукинсе, а вместо руля ощущал в ладони шершавую поверхность двадцатигранника. Он вспоминал Партию. Уилла. Его лукавые взгляды, тихий смех, то детское, теплое смятение в своей груди, которое он чувствовал рядом с ним и которое на тот момент казалось таким обычным и правильным. Резкий гудок фуры вернул его в реальность, и он выровнял машину. Сердце колотилось. Навигатор хладнокровно показывал: «Прибытие через 12 минут». Он сделал глубокий вдох. «Соберись, Уилер. Ты едешь на день рождения, а не на…» А не на что? Он не знал. Он лишь прибавил громкость, в конце концов позволив музыке заполнить салон до краёв в надежде, что она сможет оградить его от предстоящей обреченности вечера. Его жизнь казалась самой нормальной, которой только могла быть. Стабильная, удаленная работа в IT писакой кодов, квартира в приличном районе. Даже пара отношений, которые семья называла «серьёзными», хотя в первые несколько лет после смерти Эл Майк принципиально избегал какой-либо близости. Была Джессика, амбициозная и красивая мулатка, работающая маркетологом. Они встречались десять месяцев, и у них все было как у людей: планы на свадьбу через два года, на первого ребенка через три, на пригородный домик вдали от шума. Майк пытался вписаться в это людское. Он ходил с ней на званые ужины, улыбался её семье, обсуждал динамику процентной ставки ФРС*. Но проблемы начались быстро. Сначала он списал это на стресс. Потом не выдержал и купил таблетки, название которых стыдливо нашел в Интернете. И они помогали. Но только физически, не затрагивая главного — того мерзкого, терпкого чувства, что он играет не свою роль в чужом спектакле. И тогда вся его нормальность пустила первую трещину. Джессика в итоге ушла от него, назвав «эмоционально недоступным», но он почувствовал не столько боль и разочарование, сколько облегчение. Потом была Эмили, веселая барменша. С ней было легко, никаких планов. Болтай себе с ней, обсуждай всё подряд. Но однажды, после пары коктейлей, когда они заехали к нему, и ее руки потянулись к пуговицам его рубашки, Майка охватила такая паника, что он начал имитировать рвотный позыв. Он провел полчаса скрюченным на холодном полу в ванной, смотря на свою бледную, искажённую отвращением к себе рожу в зеркале. В конце концов, он перестал отвечать на звонки Эмили. Майк ходил к терапевту. Говорил о выгорании на работе, о страхе перед обязательствами, своих детских травмах (тактично избегая всех деталей). Он заставлял себя ходить на свидания, найти себе ту самую, которая излечит его раны и неполноценность, но каждый раз это заканчивалось одним и тем же комом в желудке, фальшивой улыбкой и мучительным молчанием в постели, которое чуть позже он заливал виски, прямо как свой отец. Стыд и вина были его постоянными спутниками, стабильными партнерами. Стыд перед Эл, которую он не смог защитить ни от ужасов лаборатории и Изнанки, ни от задир. Стыд перед матерью и отцом, которые ждали внуков. Стыд перед друзьями, особенно перед Лукасом и Макс, которые казались ему непостижимым эталоном счастья и семейной идиллии. Стыд перед собой за эту «поломку». Он построил вокруг себя крепость из бесконечной работы, коллекции видеоигр и книг, всё более редких встреч со старыми друзьями. Но в тишине своей квартиры его иногда накрывало ощущением такой тоски по чему-то безвозвратно утерянному, что ему хотелось выть. Тоскливый пес, жалкая дворняга, таким он себя ощущал. Идея встретиться за полтора часа до начала торжества принадлежала Уиллу. Его сообщение пришло неделю назад, и в нём чувствовалась осторожность и нарочитая чёткость в выборе слов. «Привет, Майк. Вечеринка у Лукаса и Макс в 7. Может, встретимся в городе чуть раньше? Поговорим, как старые друзья. Кафе «Проклятая чаша» на Кирквуд-авеню, в 4:30. Если ты не против.» Майк сразу прочитал между строк. «Поговорим, как старые друзья» означало «чтобы наша неловкость двух бывших лучших друзей, которые не видятся годами, но делают вид, что все в порядке, не испортила праздник другим». Это был вполне ожидаемый от Уилла Мудрого жест. Чародей-миротворец. Божественная душа. Поэтому теперь Майк мчал по шоссе, стараясь успеть к 4:30. И он волновался за эту встречу больше, чем за сам день рождения дочери Лукаса, ведь на ней не будет возможности перевести тему на обсуждение антипригарных сковородок или оплаты коммунальных услуг. Ведь Уилл снова будет смотреть на него тем самым проницательным взглядом, который всегда видел больше, чем нужно. Шум двигателя стих, оставив после себя звенящую тишину. Майк заглушил «Хонду» на парковке у кафе и сидел, не двигаясь, прижав ладони к теплому рулю. Строки той лёгкой, позитивной песни с радио пульсировали в его висках, контрастируя с ужасными мыслями, что еще больше подчеркивало вселенскую несправедливость жизни Майкла Уилера. За стеклом кафе, в теплом желтом свете, сидел Уилл. Он смотрел в свою чашку, и его профиль, освещаемый мягким светом лампы, казался одновременно знакомым до боли и невероятно чужим. Другая, аккуратная прическа, небольшие морщинки под глазами, но взгляд все тот же. Уилл был одет в просторный вязаный свитер, из-под которого торчал воротник поглаженной розовой рубашки и какие-то брюки, которые Майк пока еще не успел разглядеть. Он чувствовал, как со взглядом на Уилла в груди что-то сжимается, какая-то старая, полузабытая рана, которая вдруг проснулась и снова заныла. Они не виделись почти три года, и их общение свелось к открыткам на Рождество (от Уилла, со старательно нарисованными зимними пейзажами) и коротким, деловым звонкам раз в несколько месяцев. («—Привет, как дела? — Нормально. Работа. —Да, понимаю. –Ладно, давай, пока.»)

***

Про романтические похождения Уилла Майк узнавал обрывками. Его первый парень, Карлтон, которого он встретил еще в Нью-Йоркском баре, был чуть его постарше и учился на графического художника. Их отношения длились около четырёх месяцев, и Уилл выкладывался по полной: готовил ужины, слушал монологи Карла «о высоком», пытался вписать себя, еще совсем молодого и робкого, в его громкий концептуальный мир. А потом нашёл в его квартире чужую куртку и получил в ответ лёгкое, почти невинное: «О, всего лишь Грег, мой старый друг. Мы иногда тусим вместе. Ты же не маленький, чтобы ревновать, да?» Уилл бросил его той же ночью, сгорая от стыда и злости, но не из-за измены, а из-за того, что позволил ему считать себя наивным провинциалом. Далее был Маркус, с которым тот познакомился в арт-сообществе во время стажировки. Страстный, харизматичный, со взрывным темпераментом и тонкой, как струна, душой. Сначала это было похоже на романтическое кино: бурные ссоры и такие же бурные примерения, ночи напролет тет-а-тет в студии. Марк любил обсуждать травмы Уилла, его «светлую, истерзанную душу», вытаскивая наружу болезненные воспоминания об Изнанке. Когда Уилл поднял эту тему и сказал, что хочет простых и спокойных вечеров, Маркус обозвал его скучным и сказал, что такой конформист как он никогда не сотворит ничего, что можно назвать настоящим искусством. Он разбил тарелку об стену и ушел. Уилл в тот момент не испугался, а просто подумал о том, как он устал, а затем просто надел пальто и вышел. Больше они не общались. Постепенно связь с Уиллом начала пропадать, и Майк переставал узнавать подробности его личной жизни.

Кафе «Проклятая чаша» на Кирквуд-авеню, Блумингтон, Индиана.

Уилл пришёл раньше по старой привычке. Почему-то всю жизнь так складывалось, что пока все бесконечно спешат и опаздывают, он, словно под стеклянным колпаком, всегда ждет и ожидает, как старая черепаха. Сидя у окна, он обводил пальцем край керамической чашки с черным чаем. За стеклом студенты спешили на дневные занятия, а он ловил себя на том, что ищет в толпе знакомую неуклюжую фигуру. Ему следовало заехать за Майком. Джойс мягко намекала на это по телефону ещё неделю назад. «Вы же друзья, солнышко! Сэкономите на бензине». Но он нашёл отговорку — якобы ему в то же время нужно было съездить за подарком, который он закончил расписывать в своей же мастерской двумя днями ранее: деревянная модель драконихи с тщательно прорисованными чешуйками. Истинная причина была в другом. Несколько часов в замкнутом пространстве машины с Майком? С человеком, чьи СМС с каждым годом становились все короче, а смех в редких звонках всё фальшивее? Уилл выбрал не ворошить старые раны, даже если они, казалось бы, давно зажили. Он увидел, как две маленькие девочки у соседнего столика смеялись и что-то рисовали, и грустно улыбнулся. Его раскладушка безмолвно лежала на столе: ни звонков, ни сообщений. Вообще, помнит ли Майк об их договорённости? В душе закопошился старый, знакомый червь сомнения. Уилл отпил чая и решил подождать ещё 15 минут. Ровно. Потом поедет один. У него была своя жизнь, своя карьера, своя тихая студия и холсты, которые понимали его больше любых людей. Но, глядя на улицу, он всё же не мог отделаться от какого-то щемящего ощущения внутри. Майк стоял у входа в кафе, переминаясь с ноги на ногу. Его тело от и до пронизывало волнение: периодически потряхивало, сердцебиение вибрациями отдавало в животе. Он толкнул дверь. Колокольчик наивно и громко звякнул. Уилл поднял голову, и их взгляды встретились через полупустое заведение. На лице Уилла мелькнула непонятная эмоция, может, облегчение, а может, та самая, почти приросшая к его лицу, тревога. Он слегка, едва незаметно кивнул. Майк сделал шаг вперёд, в тепло и свет помещения. Его сердце бешено колотилось. Он боялся, но впервые за несколько лет чувствовал себя живым. — Привет, — хрипло сказал Майк, останавливаясь у стола и поправляя очки. — Привет, Майк, — тихо ответил Уилл. В его глазах отражалось мерцание гирлянды над окном и что-то, что нельзя было прочитать. — Как доехал? — спросил Уилл, и его голос эхом прозвучал в голове Майка. — Нормально. Сойдет, — выдавил из себя Майк, опускаясь на стул напротив. Скрип дерева прозвучал невыносимо громко. — Пробки с утра были… Он беспомощно махнул рукой в сторону двери, как будто мог объяснить этой неловкой деталью и своё опоздание, и бледность, и мотающийся туда сюда взгляд, который не мог остановиться на лице Уилла дольше двух секунд. Резким движением взял меню. — Как работа? — спросил Майк слишком формально для дружеского разговора, прячась за меню. — Хорошо. Ученики готовятся к весенней выставке. Одна девочка… она рисует целые миры, похожие на… — Уилл запнулся. Они не привыкли говорить об этом. — Слишком сложные для ребенка сны. Майк наконец отложил меню. Его беспокойный взгляд встретился со взглядом Уилла. — А у тебя? — тихо спросил Уилл. — Всё ещё пишешь сценарии для…инди игр? — Пишу, но их никто не покупает. Просто хобби. — Майк мотнул головой, и его отросшие волнистые волосы упали на лоб. — А работа — это работа. Ничего интересного. — отчеканил Майк. В его словах прозвучала такая горечь, что брови Уилла сами поползли вверх. — А почему тогда продолжаешь? — Потому что надо платить за квартиру, Уилл. — Майк зажмурился от собственной резкости в словах. Он решил сменить тему. — Жду не дождусь увидеть малышку Лукаса. Не верится, что он… отец. — Да, — согласился Уилл, и в его голосе зазвучала теплая нота. — Макс писала, что она уже пытается стоять, держась за диван. И у неё… — он улыбнулся, —…рыжие волосы. Как медь на свету, написала Макс. Майк улыбнулся в ответ и на миг напряжение спало. Они говорили о Лукасе и Макс, о Дастине, о том, как странно, что Хоукинс для них теперь просто точка на карте, куда они иногда приезжают на Рождество. И в какой-то момент, когда Майк рассказывал о тонкостях двоичного кода, а Уилл слушал, кивая, взгляд Майка упал на его руки. Сильные, с тонкими, чувствующими пальцами художника, со следами краски, которые не с первого раза отмываются. Эти руки чутко держат кисть. Эти руки когда-то убили трёх демогоргонов и спасли Макс, которая ровно год назад подарила этому миру еще одну прекрасную жизнь. Эти руки…

Ленора, Калифорния. 22 марта 1986 года. 2:12 AM

Майк лежал на чужом скрипучем диване, укрытый чужим пледом, пахнущим чужим стиральным порошком. В комнате царила полутьма, освещаемая только светом уличного фонаря из окна, который отбрасывал длинные, искаженные тени от стульев и книжных полок. Перед его закрытыми глазами, как на проклятой плёнке, снова и снова проигрывался один и тот же кадр: лицо Эл, искаженное шоком и слезами, её запачканное платье, мерзкий хохот Анджелы, сменяющийся вскриком боли. Грустные, полные печали глаза Уилла. И его собственное тело, застывшее в беспомощном оцеплении. Он сжал кулаки. Хотелось кричать, бить, что-то сломать, но дом спал, а значит должен был спать и он. И в этой сонной тишине его ярость начала превращаться во что-то другое — в осознание собственной никчёмности. Он не смог защитить её. Он был слаб. Он предал её. И тогда, как назло, в его голове начал всплывать другой образ. Уилл. Не тот Уилл, с которым он сегодня поругался. Уилл из его памяти, чьё присутствие всегда делало хаос в голове Майка чуть более управляемым. Ощущение, когда в машине их плечи соприкоснулись на повороте. Как он, после произошедшего в Ринкомании, ловил на себе его взгляд — понимающий, не осуждающий, сочувствующий, и от этого понимания в груди становилось еще жарче и невыносимее. Жар разлился по всему телу. Он ненавидел себя за эти мысли, особенно после таких событий. Это было двойным осквернением. Но чем сильнее он пытался выбросить из головы образ плачущей, одинокой Эл, тем навязчивее становился образ Уилла. Красивого, загорелого под калифорнийским солнцем, похорошевшего Уилла. Единственного человека, рядом с которым, он, неудачник и трус, все ещё чувствовал себя собой. Стыд за эти мысли был физическим. Его тошнило. Он был извращенцем. Ужасным парнем и другом. Это было отчаянно и омерзительно. В ту ночь Майк поклялся себе больше никогда не думать об Уилле в таком плане. Они больше не дети, чтобы им прощалась их особая близость. Он должен думать только об Эл. И он будет о ней думать. Защитит её любой ценой. Майк моргнул, и жаркая, позорная темнота Леноры 1986 года растворилась, уступив место тёплому, желтому цвету кафе. — Майк? Ты меня слушаешь? — голос Уилла был мягким, но настороженным. — Прости, — выдохнул Майк. — Просто устал с дороги и нервничаю. — Из-за вечеринки? — спросил Уилл. — Из-за всего, — честно ответил Майк, не в силах ему лгать. Наступила пауза, и Майк чувствовал себя обнаженным. Чтобы разрядить обстановку, он кивнул на сверток, видневшийся из сумки Уилла. — Это тот самый самодельный подарок? Уилл смягчился и достал из свертка точеную из дерева розовую фигурку дракона, изящную и утонченную, в уголках его глаз собрались лучики морщинок — следы улыбки. — Да. Красивая девочка, как и малышка Софи. Думаю, Лукас и Макс тоже оценят. — Он до сих пор хранит свой первый лист рыцаря, — Майк улыбается, вспоминая их ранние кампании в далёком детстве. — А у тебя? — Вдруг спросил Уилл, — Осталось что-то… от всего этого? Майк задумывается. — Мало что, — тихо признался он. Его пустые глаза налились печалью. — Но иногда кажется, что только это и осталось. Уилл молча кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Его молчание было не осуждающим, а скорее грустно-понимающим. — Нам пора, — сказал Уилл, посмотрев на старомодные часы близ стены и аккуратно завернув фигурку драконихи. — Нельзя опаздывать на первый день рождения. Уилл расплатился за свой чай, и они вышли из кафе на прохладный весенний воздух. Майк направился к своей «Хонде», Уилл кашлянул, привлекая внимание. — Оставь её здесь. Поедем на моей, — сказал он, указывая на свой старый, но ухоженный универсал, припаркованный чуть дальше. — Я подвезу, а потом… посмотрим. Майк, почувствовав странное облегчение, что можно на некоторое время перестать думать о дороге, кивнул и последовал за Уиллом к машине. — Так даже лучше, — тихо согласился он, больше для себя.