Исповедь

This thing we have been doin' Ain't working out Why can't you just admit it to me Oh baby, look at us now       Их голоса сплетались так правильно, словно они пели вместе всю жизнь. Сугуру наклонился к единственному микрофону ближе, даже не собираясь как-либо оправдывать себя. Кажется, он мог чувствовать легкий аромат леденцов от парня рядом, настолько близко к друг другу они были. Это было странным — сердце Сугуру билось чуть чаще, а ладони слегка вспотели — но не потому, что это была их первая профессиональная запись. Все дело было в Сатору.

***

      Условие Мэй-Мэй не было чем-то сложным, к тому же, едва ли Гето был в положении, где отказ имел смысл. Ему было стыдно перед друзьями. Он малодушно надеялся, что они свалили раньше, чем обстановка между Мэй и ним так накалилась. Сугуру почувствовал себя грязным, когда поймал нечитаемые взоры по возвращении. Поездка обратно прошла в оглушающей тишине, разбавленной лишь сопением Мегуми. Кугисаки смотрела на него чересчур пристально, так что Гето впору было покраснеть. Ее молчание напрягало больше всего, учитывая, что она никогда не могла держать язык за зубами. Когда поплутав в токийских пробках, они заметили уже породнившуюся вывеску метро Сибуи, Сугуру изнывал от молчания. Им следовало так много всего обсудить, но теперь это ощущалось неловким. Уже в квартире Гето не выдержал. — Мы будем играть в молчанку? Нобара была первой, прервавшей тишину, и едва ли кто-то был этому удивлен. — Мы хотя бы не трахаемся с нашим продюсером. Это было… жестко. И жестоко. Во-первых, потому что было ложью, ну, или… почти правдой, если быть совсем честным. Но Сугуру все равно остолбенел. В девичьих глазах было столько почти что детской обиды, столько разочарования, что Сугуру мог провалиться в самоуничижение полностью. Слова Нобары резанули слух всем, но Нанами, прокашлявшись, вынужден был заметить: — Он не… не занимался этим, давай не будем клеветать. Это было мило: то, что Кенто пытался защитить его, и то, как он счел ниже своего достоинства говорить о сексе прямо. — Может, сначала перекусим? — о, бедный Хайбара, попытавшийся разрядить обстановку. Нобара устремила свой испепеляющий взор на него, отчего парень поспешил ретироваться на кухню. За ним последовал и Нанами, пославший Гето тяжелый взгляд. Да, с Нобарой порой было сложно, но в этот раз ее претензии не были беспочвенны. Гето облажался, и для этого ему даже не пришлось снова возвращаться к алкоголю или наркотикам. Хотелось закурить. И чтобы Кугисаки не смотрела на него так больше. Серьезно, он ощущал себя настоящим изменщиком. Не знай он Нобару так долго, решил бы, что та всерьез ревнует. Потому что эта обида таила под собой что-то тяжелое, вязкое и личное. — Извини меня, Кугисаки, — когда комнате осталось лишь двое, произнес он, — За то, что видела. Нобара усмехнулась, но гордо поднятая голова и покрасневшие глаза выдавали ее. — Я ничего не видела. И спасибо на этом. Ты мне психику мог попортить! Это было сказано почти привычно, даже дружелюбно, насколько возможно сейчас. К тому же, психику Нобары могло попортить как раз множество других вещей, большинство из которых происходили после их концертов в местных пабах в пригороде. Но ответную колкость Гето позволить себе не мог, потому пробурчал: — Ничего и не было. — Так я и поверила. Но пойманный взгляд девушки говорил об обратном. Там рядом с обидой расцветало что-то нежное, мягкое, почти влюбленное. Гето предпочел не задумываться и не додумывать, мало ли что могло показаться, а Нобара всегда была любвеобильной и тактильной.       Собравшись на кухне, где хлопотал над ужином Хайбара под руководством Нанами, пришло время для обсуждения не только контракта, но и насущной проблемы. Отсутствие названия убивало весь имидж и серьезность, а первая запись должна была состояться в ближайшие дни. — Может Monkeys? Сугуру мотает головой. — Я ненавижу обезьян. Нобара переглядывается с Мегуми. — А мне они кажутся милыми. Бурное обсуждение прерывает робкий стук в дверь. Никто из них, вроде как, не ждет гостей. Сугуру, бросив неуверенный взгляд на друзей, спешит в коридор. За дверью его ждет приятный сюрприз. — Эм, да, — розоволосый Юджи неловко трет затылок, — привет Гето-сан. Мэй-Мэй выполняет свою сторону сделки чертовски стремительно. Гето не знает, каким образом за один день Итадори согласился бросить одну группу и вступить в другую, но это поражает. На кухне появление Итадори вызывает настоящий восторг. Особенно у Мегуми, но он единственный выглядит так, словно его насильно притащили за этот стол. Хайбара разливает чай, добавляя чашку и для Юджи. Шесть столовых приборов, шесть кружек. — Может, the Six? — предлагает Хайбара, — теперь нас как раз шестеро. Это было просто, может, даже слишком для кого-то, кто будет под руководством Мэй-Мэй. Но в этом был смысл. Юджи поддержал идею первым. Паренек улыбался и уплетал стряпню Хайбары с огромным удовольствием, а Мегуми изо всех сил делал вид, что в комнате их по-прежнему пятеро. Нобара, на удивление, вела себя довольно тихо и даже примерно — на самом деле Кугисаки просто выжидала, готовясь потревожить всех неловкими расспросами. Они все еле помещались за маленьким круглым столиком, Нанами великодушно освободил свое место для Юджи, пристраиваясь к тумбе. Вечерний Токио шумел не переставая, но ребята не обращали внимания. Гето подумал, что это самое близкое к семье, что у него когда-то было. Не потому что родители были плохими. Просто фасад заботил их куда больше, а Гето не мог, да и не хотел так жить. Он посмотрел на Хайбару, затем повернулся к Нанами. Эти люди бросили все ради совместной мечты, которую он им пообещал. Не отвернулись, когда он оступился. Смех Нобары и ворчание Мегуми вернули в реальность: возможно, в эти секунды он был самым счастливым человеком в Токио. На весь мир Гето побоялся замахиваться. — И этот мудак твой родственник? Жу-у-уть, — Нобара как всегда была громкой и резкой, но это не портило ее. Мегуми пробормотал что-то о неуместной грубости, но девчушка легко проигнорировала, возвращаясь к расспросам Юджи — ее хватило на минут пять молчания. — Значит, ты сам хотел уйти? — Хайбара поддержал любопытство Кугисаки. — Музыка неплохая, но они такие… странные?! — Вообще-то, пока мы все здесь, я бы хотел поговорить о контракте, который Юджи еще не подписал… Сугуру вслушивался и снова пропадал. Перед глазами были расстроенные лица родителей, неоправданные ожидания, клеймо зависимого. Он не хотел никого разочаровывать, но на кону стояло собственное счастье. Назовите его эгоистом, но Гето не готов был пожертвовать им. — Может, ты мог бы жить с нами? — Нобара была оптимисткой, безусловно, но они еле-еле умещались впятером. Как бы ему не хотелось поддержать затею, у них было два выхода: либо Юджи пока будет жить отдельно, либо… им нужно снять что-то побольше. С последним было тяжеловато — первые деньги с лейбла удастся получить только после записи. Гето смотрел на них — Нобара сидела посередине, между Юджи и Мегуми, не закрывая рта. Слепой бы заметил, как аккуратно, почти боязливо Мегуми выглядывает из-за ее плеча, чтобы полюбоваться Юджи. В этом было столько тепла и нежности, что у Сугуру заболел живот. Или он просто хотел есть.       Хайбара предложил настолки, с которых Нанами вежливо слился, отправившись что-то искать в подписанных контрактах. Нобара начала с уверенного «вам не жить», а Юджи выиграл первую партию в монополию, отчего Кугисаки взвыла, а глаза Мегуми волшебно поблескивали в полутемноте кухни. Гето играл тоже, вполсилы, крутя в голове мелодию их будущего сингла. Об альбоме было рано говорить, но у него были наработки, пусть их репертуар и не славился чем-то супер оригинальным. Они были самобытны, молоды и готовы к новому. Сугуру надеялся, что с еще одним участником, загадочным Сатору, у них не будет проблем. Сугуру еще не знал, что мыслил чересчур оптимистично.

***

      За окном студии отстукивал дождь, и в этом тоже был какой-то смысл. День не задался, начиная от жутких пробок, из-за которых они опоздали, и заканчивая своеобразным вторым солистом. Мэй-Мэй хлопотала и тут и там: на тонких губах сверкала блестящая помада, белоснежные волосы были заплетены в тугую косу, а ладони так и норовили схватить что-то. Так бас-гитара для Юджи оказалась в руках у ничего не подозревающей Нобары, фотоаппарат Кугисаки был водружен на барабаны, а Нанами отправили за стеклянную стену. И хотя совсем скоро Мэй успокоилась и присоединилась к нему, ураган после нее сохранился. Юджи с волнением повторял мелодию, Нобара искала фотик, а Гето пришлось столкнуться с эпицентром урагана — Сатору. Пропустить его появление оказалось невозможной задачей — двери студии распахнулись на немыслимые сто восемьдесят градусов, являя миру длинноногую модель с белоснежной шевелюрой и черными очками. Цветочный женский аромат моментально пропитал комнату. Он выглядел, как снежный принц, сбежавший из сказки. Он выглядел, как маленькая мечта Гето на улице, заполненной моти, и что еще хуже… Юноша снял черные очки, являя миру невозможные голубые глаза. … кажется, он и был мечтой Сугуру. Ох, это сбивало. Сугуру по-глупому пялился на вошедшего, пока тот непроницаемым взором окидывал их. В нем было что-то надменное, так царь смотрит на челядь, так босс окидывает нерадивых подчиненных. На нем были брендовые вещи, стоившие немыслимо дорого для кого-то вроде Сугуру, и которые сложно было не заметить по огромным лого. Начищенные до блеска черные туфли, черная рубашка, застегнутая наполовину, прямые брюки — все это до чертиков идеально подходило. Наверное, подумалось Сугуру, этот Сатору большая шишка. В тот момент Гето был даже рад, что не следил за высшим японским обществом: наследника великой империи Годжо он не признал бы в любом случае. Поэтому Сатору оставался для него богатеем, решившим попробовать себя в музыке. Всем известно, чем состоятельнее ты или твои родители, тем меньше усилий и таланта тебе потребуется. Но все же он был чертовски красив. Говорят, что идеальные лица, построенные по правилу золотого сечения, пугают наш мозг, заставляя находить привлекательным что-то несовершенное. Это, по всей видимости, не работало с Сатору — он был совершенен и привлекателен. До нечестного хорош. Когда он подошел прямо к Сугуру, Гето мог поклясться, его ресницы были белыми и пушистыми, как первый снег, а губы розоватые и увлажненные, будто по ним провели бальзамом. Стеклянно-голубые глаза уставились на него изучающе. Гето уже потянул руку для приветствия, но между ними в секунду возникла Мэй-Мэй, грациозно откинув косу за спину. — Гето Сугуру, — она махнула на Гето, улыбаясь Сатору. Затем развернулась к Сугуру. — Сатору Годжо.       Заметить как сморщился Сатору было совсем не трудно. Но Сугуру ничего не давала его фамилия, и, наверное, это ощущалось — Мэй выглядела даже слегка расстроенной неудавшейся шпилькой в чужой адрес. Сатору, наоборот, приободрился — морщинки, пролегшие между бровей, исчезли. — Ну, ладно, — Мэй поджала губы, — Давайте начнем. Вся магия начиналась дальше. До того, как Сатору открыл рот, Сугуру был уверен только в его красивой мордашке. Но его голос… был волшебным. Словно природа, позабавившись, решила дать ему привилегированное положение повсюду: внешность, состояние, талант. Они поделили куплеты — начинал Сатору, продолжал Сугуру, а припев — оба. С последним и возникли проблемы — потому что слова Сатору отличались от тех, что пел Сугуру. И им обоим это не понравилось. — Ты, наверное, перепутал текст? — Сугуру решил быть тактичным. — Я? — Сатору посмотрел на него, как на беспросветного идиота. Мегуми и Юджи испуганно переглянулись. Мэй-Мэй заинтересованно выглянула из-за своей стеклянной крепости, но пока не решалась вмешиваться. — Ну, — Сугуру замялся, — это не мои слова. Сатору наградил его еще одним непередаваемым взглядом. — Ты издеваешься? Конечно не твои, потому что их написал я. -Чего? Сугуру повернулся к стеклянной будке, выискивая глаза Мэй. Какого черта? Это же его песня, как она смеет? Они договаривались на Сатору-солиста, но об этом и речи не было. О, Сугуру воспылал праведным гневом и это было настолько заметно, что даже Сатору решил больше ничего не говорить. По его виду было непонятно, знал ли он, в какую авантюру с Мэй вступает. Та, кстати, из своего укрытия не то чтобы спешила выйти, хотя ей, очевидно, было очень любопытно. Сугуру сначала порывался пойти к ней, чтобы выказать свое недовольство еще громче, но в моменте передумал. — Дай сюда, — буркнул он. Сатору не сразу понял, что он обращается к нему; протянул несколько помятых листов и отошел на безопасный шаг назад. Гето пробежался глазами по припеву — ему не очень понравилось: теперь песня была не только о любви, в ней была горечь и неопределенность — а значит, никакого шанса на счастливый финал. Люди не любят такое. Им нужно подавать хорошие концовки. — Бред, — резюмировал Сугуру и скомкал текст, — я не буду это петь. Сатору за его спиной хмыкнул: — А мне кажется, что сопливые «я буду любить тебя вечно» — бред. — Тебе кажется, — Сугуру развернулся, — Это надежда. — Надежда? Это глупость. В любви не может быть идеально. Гладко. Просто. Это уже не про любовь. Никто из них не заметил, что музыки больше нет, что их голоса эхом раздаются по притихшей комнате, что все вокруг с интересом на них смотрят. Это был не просто рабочий спор: это был вызов. — С каких пор разочарование это про любовь? Сатору закатил прекрасные голубые глаза: — Это не… Ты пишешь о том, что любовь исправит все на свете, но это так не работает. Любовь — не спасение. — Тогда ты ничего не знаешь о любви, — заявил Сугуру еще громче. Хотя знал ли он сам? Перед глазами сияющие Нобара и Мегуми, улыбки Хайбары, Нанами, покупка его первой и единственной гитары, первое выступление — разве все это не было пронизано любовью? Там не было место разочарованию. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — Сатору понизил тон, — семья, друзья и все такое. Но это не та любовь. Ты поешь и пишешь не о ней. — И откуда тебе знать? Голубые глаза смотрели на него теперь внимательнее, словно пытаясь разглядеть насквозь. Будь у Сатору встроен в них рентген, Гето бы не удивился. Картонная идеальность Сатору померкла перед ним — не потому, что тот стал как-то некрасив за пару минут, но потому, что оказался не просто глупым богатеем, решившим в этом месяце стать певцом. Сугуру и сам пристальнее вгляделся в него — еле видный пушок над верхней губой, кожа под глазами в маленьких складочках из-за средства от синяков, небольшие царапинки на ключицах. Их молчаливые переглядки грозили затянуться, но пыл ругаться угас, а Мэй-Мэй, почуяв изменившуюся атмосферу, тотчас возникла между ними. — Это моя вина, что я не сообщила Сугуру, — елейный голосок звучал как издевка, — давайте прогоним две версии песни, — примирительно продолжила, — а потом уже решим? Что ж, это было довольно честно, если слово «честность» вообще имело смысл употреблять по отношению к Мэй. Они переглянулись — лазурная гладь встретилась с пустотой. Это было иронично — Сатору оказался тем самым парнем из магазина моти, послужившим прототипом для его песни о «вечной любви», которую сам же и раскритиковал в пух и прах. Но в этом что-то было. Может, Сугуру просто пока не был готов признать. Начиная песню заново, Гето смотрел на него по-другому: меньше слепого восхищения, больше желания услышать. Приторный аромат давно выветрился, словно и не принадлежал Сатору — они стояли слишком близко, поскольку микрофон был один на двоих. В этом тоже была какая-то уловка от Мэй, которую Гето пока не мог, да и не хотел разгадывать. Когда их голоса снова соединились, Сугуру заметил, что глупую появившуюся улыбку невозможно контролировать, когда Сатору улыбается в ответ. This thing we have been doin' Ain't working out Why can't you just admit it to me Oh baby, look at us now Baby, look at us now Oh, we could make a good thing bad