my god, my universe

      Мун Чжо знал, кто за дверью, ещё до того, как к ней прикоснулся. Он чувствовал это в воздухе — когда кто-то был столь же алчен до крови, как и он сам, будь то по сверхъестественным причинам или из-за оголтелой человеческой сущности. Именно поэтому, поворачивая ручку, он испытывал томительную, раздражающую тяжесть.              На пороге стояла Бок Сун с объёмным контейнером в руках. На её лице расплылась широкая, жадная улыбка. Мун Чжо улыбнулся в ответ, хотя его улыбка и не была столь же радостной. Но столь же неестественно широкой.              — Бок Сун, — просто произнёс он. Он надеялся, что в его голосе слышна вся мера её назойливости. Досадной помехи.              — Мун Чжо! Решила навестить тебя. Знаешь, проверить, всё ли в порядке, — сказала она, и в дом ворвалась ледяная струя ночного воздуха.              Ложь. Он видел, как поворачивается её шея, диковатый блеск в глазах. Тот самый, что, вероятно, отражался и в его собственных глазах, когда он видел добычу, которую теперь счёл бы незначительной. Легкий набросок в сравнении со сложным художественным полотном, которое он припас для себя в гостевой комнате.              — Ищешь что-то? — тихо, почти беззвучно спросил он.              Бок Сун замешкалась, на мгновение встретившись с ним взглядом. Воздух между ними, казалось, застыл и сгустился.              — Где он? — восторженно, почти шёпотом, выдохнула она.              Ему ужасно не нравился этот блеск в её глазах. Мысль о том, что кто-то может так смотреть на Чон У. Словно он — просто кусок мяса.              — Он? — повторил Мун Чжо, пытаясь изобразить простоодушие, которое напомнило ему Сок Юна.              Бок Сун закатила глаза.              — Мальчик, на которого ты смотрел, будто он сам Господь Бог, идиот, — пробормотала она, прежде чем инстинктивно перекреститься.              Мун Чжо замер. На мгновение его губы дрогнули в настоящей, искренней улыбке.              Бок Сун либо не заметила, либо ей было слишком холодно, чтобы волноваться, потому что это не вызвало у неё той же реакции, что его слова о Чон У в машине.              — Впустишь старуху? — попросила она после очередного порыва леденящего ветра. — Мои кости не выдерживают такого на улице.              Мун Чжо вздохнул, раздумывая. На мгновение воцарилась холодная, звенящая тишина.              — Мне ведь не обязательно, чтобы меня впускали в другие места. В ту церковь, в которую ты ходишь и куда он, я уверена, тоже захаживает, я могу просто зайти. Провести небольшую дегустацию, — сказала она, улыбаясь ему. Это была угроза, пусть и плохо завуалированная.              В ответ он тихо усмехнулся. Словно он вообще позволил бы этому случиться.              — Входи, — сказал он тем не менее.              Она тут же протолкалась мимо него, поставив контейнер на журнальный столик в гостиной.              Запах заполнил ноздри Мун Чжо, как обычно, но не вызвал у него прежней реакции. Чон У был воплощением всего, чего Мун Чжо алкал, — пёстрой, нестройной смесью, что манила его своим диссонансом. Ничто по-настоящему не пахло так восхитительно после него.              Бок Сун не стала это комментировать, за что он был благодарен.              — Свежая! — бодро воскликнула она, поворачиваясь к нему.              Он задался вопросом, не Чжи Ын ли это. Бок Сун обычно так поступала со своими жертвами.              Их прервал громкий грохот. А за ним — слабый, приглушённый крик боли. Мун Чжо удержался от того, чтобы посмотреть прямо на источник шума.              Неважно — Бок Сун, вероятно, уже учуяла его. Это его раздражало. Но лишь слегка.              Её глаза расширились, и она сияюще улыбнулась ему.              — Вот и он, — торжествующе произнесла она.              Мун Чжо ответил ей лёгкой, сдержанной улыбкой, хотя изнутри его глодало раздражение.              К удивлению, Бок Сун не двинулась с места. Вместо этого она тяжело вздохнула и уселась на диван. Мун Чжо наблюдал за ней, пытаясь понять её мотивы.              — Ну же, — воодушевлённо сказала она, протягивая руку к пульту и включая телевизор. Звук быстро заполнил гостиную, заставив Мун Чжо поморщиться. Бок Сун имела обыкновение смотреть всё на полной громкости. — Выводи его.              Мун Чжо замешкался, сбитый с толку внезапной переменой в её настроении. Обычно он никогда не доверял Бок Сун — но особенно в такие моменты.              — Что? — спросила она, встречая взгляд Мун Чжо. — Ты заставишь такую старуху, как я, делать это? Я уже давно не в расцвете сил, сынок.              Он направился в спальню, где запер Чон У. Как ни заманчива была идея, он не уложил Чон У в свою собственную кровать, твёрдо зная, что не сможет себя контролировать.              К счастью, дверь в спальню запиралась снаружи. Вообще-то, он установил замки почти на каждой двери в доме. Он замер, прежде чем коснуться ручки. Сейчас Мун Чжо чувствовал запах боли. Или шока? Может, отчаяния? Трудно было сказать.              Чон У никогда не был чем-то одним — всегда гармоничной какофонией всего, чего Мун Чжо жаждал и желал в данный момент.              Он медленно повернул ключ, прислушиваясь к щелчку замка, с волнением предвкушая, что бы это ни было. Чем бы оно ни было, он надеялся, что этого хватит, чтобы Чон У начал сам идти к нему. Раскрыться, явить ему всё — или, по крайней мере, то, что Мун Чжо не мог разглядеть сам.              Едва замок щёлкнул, дверь распахнулась.              Мун Чжо осторожно отступил на шаг, но никакой сверхъестественный инстинкт не мог подготовить его к стремительности следующего движения.              — Да что с тобой, чёрт возьми, не так?! — прозвучал голос Чон У, его лицо промелькнуло размытым пятном, когда он бросился на Мун Чжо.              Слова отдались эхом в ушах Мун Чжо, в то время как его грубо отшвырнули к стене, и он, громко кряхтя, ударился о неё. Боль на мгновение пронзила спину, прежде чем тут же утихнуть и исчезнуть. Ему хотелось продлить это ощущение. Подобные чувства всегда были мимолётны.              Чон У стоял в дверном проёме, а дверь теперь бессмысленно болталась, стуча о стену. Он заметно поморщился от звука. При виде этого у Мун Чжо дрогнули уголки губ. Взгляд молодого человека уловил это движение, и его лицо исказилось.              На этот раз Мун Чжо увидел движение прежде, чем оно произошло. Поэтому, когда Чон У снова набросился на него, так же грубо, как и прежде, это ощущалось скорее как объятие, нежели как нападение.              Теперь он тяжело дышал, и Мун Чжо не мог перестать слушать. Он старался впитать каждый вдох, каждый выдох и каждый напряжённый миг между ними.              Пальцы Чон У были такими тёплыми, что, казалось, прожигали его кожу, оставляя клеймо. Они дрожали. Мун Чжо хотел удержать их, но прикосновение Чон У кричало ему о чём-то ином. О чём-то первозданном и яростном. Умоляя Мун Чжо ответить ему тем же.              Мун Чжо не мог перестать улыбаться.              Гнев Чон У был прекрасен в своём бессмыслии, так, как большинство людей не были прекрасны для Мун Чжо. Гореть так ярко и стремительно, чтобы в итоге всё равно угаснуть.              Затем он увидел его. Краем глаза. Клочок зелёной ткани, почти незаметный в ослепительном величии этого момента — если бы Мун Чжо забыл, кому он принадлежал. Он лежал на полу за дверным проёмом, почти жалко. Словно его небрежно отшвырнули в сторону, когда Чон У бросился к Мун Чжо.              При виде его в сознании мелькнул образ. Малоаппетитный контейнер с мясом, стоявший только что в его гостиной.              Ах.              Он надеялся, что Чон У не найдёт это так скоро. Он промычал, переводя взгляд обратно на Чон У, чьи брови были гневно сведены, пока он следил за взглядом Мун Чжо. Взгляд Мун Чжо упал на руки Чон У — теперь они висели по швам, сжатые в тугие, белые кулаки.              — Я спрошу тебя только один раз, Мун Чжо, — сказал он. Мун Чжо с наслаждением отметил, что тот использует тот же тон, что и во время проповедей. — Что… нет, как… как он у тебя оказался.              Он дрожащим пальцем указал на пол, не отрывая взгляда от Мун Чжо и вытягивая руку.              Мун Чжо просто улыбнулся.              — А как ты думаешь, как он у меня оказался? — спросил он.              — Это не шутка, — ответил Чон У, и голос его был сдавлен.              Мун Чжо приподнял бровь. Как интригующе.              — С чего ты взял, что я шучу? — сказал Мун Чжо.              Выражение лица Чон У было почти идеальным. То, как желание мерцало в каждом его действии, в каждом подёргивании тела.              — Чёрт, Мун Чжо! — закричал Чон У, хватая его за рубашку.              Мун Чжо не мог сдержать смех от этого ощущения. В ответ пальцы Чон У вцепились в ткань — ощущение, которым Мун Чжо был восхитительно увлечён.              — Я знаю, ты лжёшь мне, — пробормотал он, наклонясь ближе.              Мун Чжо едва сдержался, чтобы не сократить расстояние между ними. Он ловил каждое слово.              — Я вижу, понимаешь ли, — сказал Чон У, стиснув зубы. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо.              Слова обожгли его теплом, в десять раз более острым, чем то, что он знал от мяса Бок Сун. Это был восхитительный, нежный миг.              И тогда он понял притягательность религии. Дело не в зачитывании бессмысленных писаний и не в глупой последней надежде. Нет. Это безнадёжная зависимость. От любви и тепла. От ненависти и гнева.              Рука Мун Чжо дёрнулась у него за спиной, и он осторожно поднял её. Он даже не приблизил её, но Чон У всё равно отпрянул.              — Разве ты не видишь, Чон У? — сказал Мун Чжо, хватая его за руку. — Ты наконец идёшь ко мне, — мягко произнёс он, едва сдерживая свой энтузиазм. — Разве это не волнующе?              Гнев молодого человека нарастал теперь, вырываясь из-под контроля. Мун Чжо разжигал огонь изо всех сил, потирая пальцами его мягкую кожу, смакуя ощущение его тепла.              — Прекрати, — сказал Чон У, тщетно пытаясь выдернуть руку из хватки Мун Чжо. Он избегал его взгляда, и Мун Чжо знал, что на самом деле он не хочет, чтобы он останавливался.              Как он может слушать его слова, когда его сердце велит ему нечто совершенно иное?              — Чон У-я… — мягко начал Мун Чжо, подначивая. Выманивая из него огонь, чтобы тот наконец причинил Мун Чжо боль, а не просто горел впустую.              Чон У снова дёрнул руку, его уши стали ярко-красными.              В ответ Мун Чжо переплел их пальцы. Чон У почти мгновенно ответил на это действие. Возможно, это был инстинкт. Мун Чжо хотел верить, что нет.              Тогда он встретился с Мун Чжо взглядом, его глаза были широко раскрыты.              Мун Чжо не мог сдержать смех. Его внезапно поразила неизвестность всего этого. Он не понимал странного, почти пузырящегося чувства, поднимавшегося у него в животе при виде Чон У.              Может, это было что-то, что Мун Чжо мог бы ощутить давным-давно. Может, если бы вся его смертная жизнь не была прописана по сценарию столь трагическому, что он был почти шекспировским.              В голову пришла ещё одна нелепая мысль — может, это свойственно только Чон У.              Мун Чжо не мог этого знать. Одна лишь мысль об этом дёргала за невидимую нить в его пустой груди, вызывая волнение.              Чон У снова попытался выдернуть руку, резко прерывая размышления Мун Чжо.              — Отпусти, Мун Чжо! — крикнул он, и голос его дрожал от гнева.              Мун Чжо снова покачал головой.              — Не лги мне снова, Чон У-я, — сказал он, почти рассеянно. — Мы же уже говорили об этом?              Лицо Чон У на мгновение исказилось, словно он что-то вспомнил. Что-то о Мун Чжо, предположил старший, по тому, как от него вдруг стало исходить жаркое излучение.              — Вот так, — сладко произнёс Мун Чжо, ослабляя хватку на запястье Чон У. — Иди ко мне, Чон У-я.              Чон У резко вдохнул — Мун Чжо почувствовал, как его решимость колеблется, рассматривая это. Он шагнул ближе к Чон У, его рука поползла вверх по его руке, к плечу, к груди.              Он положил её туда, сличая сердцебиение Чон У со своим собственным. Чон У наклонил голову, чтобы посмотреть на него. Мун Чжо смотрел на него сверху вниз с улыбкой.              И только когда он подумал, что наконец пробил какую-то брешь—              Ладонь Чон У резко опустилась на щёку Мун Чжо. Движение было стремительным, прикосновение длилось едва секунду, но жжение на щеке Мун Чжо и напряжённая искра в воздухе сохранились надолго.              Почти ошеломлённый, Мун Чжо поднял свободную руку и приложил её к щеке. Тепло. Невероятно. Это почти не укладывалось в голове. Боль, казалось, длилась дольше, вместо того чтобы почти мгновенно утихнуть.              Смутно он услышал, как Чон У извиняется, но это потонуло в гуле того восхитительного, захватывающего чувства.              Так давно он не чувствовал этого. Острой, жгучей боли. Не чужой. Не её жалкой имитации. Настоящей, первозданной боли, что принадлежала ему.              Ощущение было до тошноты сладким. Он потер рукой жгущую рану, надавливая на неё, чтобы та вернулась. Но, казалось, это лишь ускоряло заживление — поэтому он тут же остановился, замерши с рукой на коже.              Теперь он смотрел на Чон У. Тот стоял со слезами на глазах — то ли от досады, то ли от разочарования или стыда. Мун Чжо не мог определить — ещё одна вещь, утраченная от одного прикосновения Чон У.              Затем взгляд Мун Чжо упал на ту самую руку. Теперь сжатую в кулак, а не раскрытую ладонь, как она висела у бедра Чон У.              Мун Чжо поджал губы, на него разом нахлынула лавина мыслей.              Ударь меня ещё, — хотел он взмолиться. Хотел схватить руку Чон У и обрушить её на себя ещё тысячу раз. Чтобы Чон У делал это до конца его жизни.              Он не знал, почему. Его первоначальной реакцией было бы наказание — быстрое и эффективное.              Как интригующе.              Он поднял лицо от руки Чон У, чтобы встретиться с его глазами. Глазами, которые смотрели на него теперь, что было не слишком удивительно. Он держал взгляд Мун Чжо несколько мгновений. А вот это было удивительно.              — Отец, я… я так виноват, — залепетал он, опасливо отступая от Мун Чжо.              Что? Ты не должен уходить. Ты не должен называть меня Отцом.              — Не уходи, — прозвучал другой голос, вторивший его мыслям. Он был сладким, медовым. Хрупким, но эта хрупкость почти оборачивалась силой — выносливостью, возможно. Прожитой жизнью.              Мун Чжо не нужно было поворачивать голову, чтобы увидеть, кто это. Но Чон У повернулся, так что он последовал за его взглядом.              В коридоре стояла Бок Сун.              — Приятно наконец познакомиться, молодой человек.       

***

      Чон У дрожащей рукой сделал глоток чая, который приготовила Бок Сун, пытаясь игнорировать странное, металлическое послевкусие, оставшееся у него во рту.              Она была желанным, тёплым вторжением в этот ледяной дом, за которое Чон У был безмерно благодарен.              Мун Чжо не произнёс ни слова, пока она журила его за то, что он «напугал бедного мальчика» — он лишь сидел, сохраняя на лице загадочную, непроницаемую улыбку. Объяснил Чон У, что она присматривала за ним в детстве, пока его родители обычно были в отъезде. Что она иногда навещает его по старой памяти, по доброте душевной.              Чон У был настолько ошарашен, что не смог сделать ничего, кроме как играть вдвоём с Мун Чжо роль всего лишь дружелюбных коллег, случайно оказавшихся в одной компании.              Он не мог представить, каким Мун Чжо был в детстве. Наверное, тем типом ребёнка, что держался особняком, был достаточно обеспечен, чтобы позволить себе няню. Такое впечатление создавалось от его внешности — такой собранный и выдержанный даже в самых абсурдных обстоятельствах. Он даже не мог представить, чтобы его растила такая, с виду, тёплая и милая женщина, как Бок Сун.              Он не мог поверить, что всё это происходило не во сне. На самом деле, он то и дело ловил себя на том, что забывает дышать. Похмелье тоже не было лучшим дополнением к его и без того незавидному положению.              Все эти вещи, вкупе с необходимостью скованно избегать нескончаемых, пристальных взглядов Мун Чжо из кресла напротив — взглядов, от которых он чувствовал себя объектом довольно тревожного научного эксперимента, — были настоящей пыткой.              Добавить к этой гремучей комбинации активное слушание Бок Сун, которая без конца и возбуждённо ёрзала на диване, что они делили, погружаясь в неловкие, сюрреалистичные детали очередной истории из детства Мун Чжо, — и Чон У готов был поверить, что попал в самое пекло.              Ему казалось, будто он наблюдает за всем этим со стороны, из-за толстого стекла. Шарф всё ещё висел в глубинах его сознания. Ткань и то, как она ощущалась под его дрожащими пальцами — мягкая, знакомая, её. То, как он был аккуратно сложен, когда Чон У нашёл его в ящике Мун Чжо.              Точно так, как, наверное, сложила бы его сама Чжи Ын.              Именно эта мысль и привела ко всему этому. Ко всему, что произошло за последний час или около того. К толчкам, к нечеловеческим крикам и обвинениям, к ледяному, но жгучему прикосновению. К пощёчине.              С того самого момента сердце Чон У так и не опустилось из горла обратно в грудь. Чувство дикого триумфа, которое он испытал, ужасное, постыдное удовлетворение от того, что на лице Мун Чжо наконец появилось что-то кроме самодовольной, вечной усмешки.              Мысли его спутались в один миг, едва взгляд упал на отметину, оставленную им на лице Мун Чжо. Напоминание о том, что Мун Чжо всё-таки человек. Всё так же хрупок, смертен, как и все остальные.              Он думал, что изменился. Оставил такое дикое, агрессивное поведение в прошлом, в тех тёмных переулках своей юности. Но теперь, получив новый, опьяняющий вкус этого безумия, он боялся, что не сможет остановиться. Что захочет продолжать.              Словно слыша его мысли, Мун Чжо прочистил горло, эффективно и безошибочно перехватив взгляд Чон У.              Их взгляды встретились. Тёмный, бездонный взор Мун Чжо был холодным и совершенно непроницаемым. Иронично, но это привнесло в странную, невыносимую ситуацию ощущение некой болезненной нормальности.              Колено Чон У нервно подрагивало, пока он думал о том, как Мун Чжо держал его — крепко, уверенно, как это было почти... успокаивающе. Бок Сун что-то бубнила о чём-то незначительном, то и дело разражаясь безудержным, визгливым смехом. Мун Чжо не отводил от него глаз. Даже улыбнуться не потрудился.              Увидев тот шарф, он не мог думать ни о чём, кроме Чжи Ын в доме Мун Чжо. В его постели. С его запахом.              Он поклялся себе, стоя на коленях на этом жёстком, холодном деревянном полу и уставившись на зелёную ткань, что никогда больше не прикоснётся к Мун Чжо. Что никогда не позволит Мун Чжо прикасаться к нему так. Никогда.              Мун Чжо моргнул, первым прервав этот мучительный зрительный контакт, и повернул голову к Бок Сун, которая неожиданно притихла.              Словно почувствовав какое-то напряжение в воздухе, она возбуждённо хлопнула в ладоши, заставив Чон У вздрогнуть.              — Вы не голодны? Я принесла кое-что любимое Мун Чжо, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная, почти детская торжественность.              Чон У не мог удержаться от взгляда на Мун Чжо. Тот скользнул взглядом к нему и медленно, почти церемониально кивнул в ответ.              — Верно. Думаю, Чон У стоит попробовать, — он склонил голову набок, и на его губах расцвела та самая, невыносимо знакомая улыбка. — Но должен предупредить. Это немного… экзотично.

***

             Чон У не знал, что и думать о странном, тёмном мясе на своей тарелке. Оно и вправду выглядело экзотично и чуждо. Мун Чжо сел напротив него, в то время как Бок Сун занималась своими делами на кухне. Чон У слышал, как она шаркала вокруг, тихо напевая себе под нос какую-то бессвязную мелодию.              Мун Чжо не переставал наблюдать за ним. Чон У не стал доставлять ему удовольствия, съёживаясь под этим испытующим взглядом.              — Ешь, — сказал тот после долгой, напряжённой паузы.              Чон У замешкался, приподняв бровь и вызывающе встречая его взгляд.              — Что это за мясо? — спросил он.              Это было неповиновение — прямой отказ. Он надеялся, что Мун Чжо воспримет это именно так. Он не мог смотреть на него без горьких, режущих мыслей о Чжи Ын.              Мун Чжо поднял кусочек с тарелки Чон У своими палочками — его собственная тарелка была пуста. Он поднёс его ко рту, закрыв глаза, словно смакуя каждый оттенок вкуса.              Взгляд Чон У притянуло движение его губ — подкрашенных алым от сока мяса. Он сглотнул, и его кадык нервно дёрнулся.              Старший издал низкий, довольный вздох, открыл глаза и снова встретился взглядом с Чон У.              Тот снова уставился на свою тарелку — мясо теперь казалось более аппетитным, почти манящим.              — Давай сыграем в игру, — сказал Мун Чжо, подхватывая ещё один кусочек. На этот раз он не поднёс его к своему рту, а замер с ним на уровне губ Чон У. — Откуси и угадай. Я скажу, насколько ты близок к истине.              Чон У нахмурился, чувствуя, как уши его наливаются жаром.              Мун Чжо, казалось, позабавившись его реакцией, придвинул мясо ближе. Оно упёрлось в сомкнутые, неподатливые губы Чон У.              — Ну же, — сказал он, и в его голосе прозвучала мягкая, но неоспоримая команда. — Даю тебе три попытки.              Чон У не шелохнулся. Он думал только о Чжи Ын. О её улыбке. О зелёном шарфе.              Мун Чжо нахмурился, почти надувшись, как ребёнок.              — Это блюдо из моего детства, знаешь ли, — сказал он, и в его тоне внезапно прозвучала ностальгическая нежность. — Я на нём вырос.              Пастор в Чон У дрогнул. Пальцы его вцепились в палочки рядом с тарелкой. Попробовать же не больно, правда? К тому же, он здесь гость. Даже если не по своей воле.              Чон У обхватил пальцами свои палочки. Где-то снаружи прокричала вороньё.              Мун Чжо неодобрительно цокнул языком, снова подталкивая свои палочки к губам Чон У.              — Ешь вот так. Так вкуснее — именно так Бок Сун кормила меня в детстве.              Чон У замер, нервно сглотнув. Его взгляд метнулся от мяса к Мун Чжо и снова к мясу. Взгляд Мун Чжо не отрывался от него, как прицел.              — Не думай, — сказал Мун Чжо. — Просто слушайся.              Чон У вздохнул, мгновение глядя на мясо. Образ Чжи Ын всё ещё пылал у него в глубине сознания, как предостережение.              Он закрыл глаза, зная, что делает именно то, что клялся себе не делать. Зная, что снова сдаётся Мун Чжо, отдавая ему то, чего тот хочет.              Мясо оказалось холодным, когда коснулось его губ. Оно было немного волокнистым, когда он откусил, но во рту постепенно превращалось во что-то более нежное, почти тающее.              Оно было сладким. До тошноты. Он неуверенно сглотнул, открыл глаза и встретил взгляд Мун Чжо. Тот был прикован к его губам, прежде чем снова подняться к глазам Чон У. Всего на мгновение, так быстро, что Чон У могло и почудиться.              — Угадывай, — просто сказал он, и в его глазах сверкнула непривычная, живая искорка. Чон У почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу.              — Свинина? — неуверенно предположил Чон У.              — Это вопрос или ответ? — парировал Мун Чжо.              — Свинина, — повторил Чон У, на этот раз более уверенно, почти вызывающе.              — Неверно, — просто сказал Мун Чжо, перемещая палочки, чтобы подцепить другие, более тёмные кусочки.              В животе у Чон У зашевелилась теперь не просто неуверенность, а смутная, леденящая догадка. Он заёрзал на стуле, заставив его противно скрипеть.              — Попробуй ещё раз, — сказал Мун Чжо, и его голос прозвучал приторно-сладко, как сироп. Почти как будто он был в восторге от этой игры. Чон У почувствовал, как желчь подступает к горлу.              Мун Чжо приподнял бровь, снова поднося мясо вперёд. Его приторно-сладковатый, тяжёлый запах проник в ноздри Чон У. Желудок его болезненно скрутило.              — Я… Где тут… Где тут у вас туалет? — выдавил Чон У, едва выговаривая слова.              Мун Чжо нахмурился, словно искренне разочарованный. Чон У был слишком отвлечён странной, удушающей полнотой, сковавшей его горло, чтобы это заметить.              — По коридору направо, — сказал он безразличным, ровным тоном.              Чон У поднялся из-за стола, и его стул издал невыносимо громкий скрип.              Он даже не оглянулся, спотыкаясь и почти бегом направляясь в туалет.       

***

             Мун Чжо лишь наблюдал за удаляющейся фигурой Чон У. Больше ничего не требовалось.              Потенциал Чон У теперь зрел, как редкий плод, и Мун Чжо было достаточно просто откинуться назад и почти ничего не делать, чтобы тот его достиг. Ему требовался лишь лёгкий, точный толчок.              Мун Чжо улыбнулся про себя, вспомнив, как легко тот перешёл грань ранее. Как красиво горел его гнев.              Он поднялся из-за стола, и стул скрипнул от смещения веса. Он взял тарелку с мясом, запах которого не был ни лёгким, ни приятным. Совсем не таким, как у Чжи Ын — тот был сладковатым, почти цветочным.              Он зашёл на кухню, где Бок Сун стояла у раковины. Она лениво терла тарелку, вода струилась больше по её морщинистым рукам, чем по самой посуде.              — Кто это был? — спросил Мун Чжо, прислонившись к стойке и поставив тарелку позади себя.              Бок Сун пожала плечами, её взгляд был сосредоточен на тарелке в руках.              — Откуда мне знать? — сказала она. — Может, одна из Ки Хёка. Он в последнее время действует быстро.              Она обернулась, оценивающе, почти хищно глядя на него.              — Не одна из твоих, если ты об этом переживаешь, — добавила она через мгновение, возвращаясь к раковине. — Я знаю, тебе это не нравится. Это же твоё искусство, верно? — Она с досадой покачала головой. — Вы, молодые, самая странная партия из всех, что у меня были.              Она перевернула тарелку в руках, и вода, брызнув с неё, попала на рукав Мун Чжо.              — Бок Сун, — начал Мун Чжо, и его голос потерял всю игривость. — Что ты от меня скрываешь?              Её руки замерли, выражение лица внезапно стало серьёзным, почти суровым. Он услышал звон — она отставила тарелку в сторону.              — Я знаю, что он другой, — продолжил он, внимательно оценивая малейшую реакцию. — Я знаю, ты знаешь почему.              Бок Сун вздохнула, и Мун Чжо увидел знакомую, глубокую морщинку, легшую между её бровей.              — Другие уже в пути, — сказала она вместо ответа. Она повернулась к Мун Чжо, и её глаза сверкнули чем-то слишком зловещим, чтобы быть простым возбуждением. — Скоро. Они тебе всё расскажут.              Мун Чжо замер. Бок Сун отвернулась. Она знала: стоит ей слишком долго держать с ним зрительный контакт, как он раскусит её насквозь.              — Что ты имеешь в виду? — настаивал он, и в его голосе впервые зазвучала сталь.              Бок Сун включила воду, снова взявшись за тарелку.              — Ничего особо важного. Они разберутся, и ты вернёшься к нормальной жизни, — просто сказала она. Намёк в её словах был более чем прозрачен, как лезвие.              Мун Чжо застыл, думая о Ки Хёке и его холодной, безжалостной расчётливости. Он вспомнил близнецов — Бён Док Чон и Бён Док Су — каждый по-своему, но в равной степени тревожащих в своей странной синхронности.              — К нормальной жизни? — пробормотал он, скорее для себя, чем для неё. Он ощутил, как реальность начинает соскальзывать, утекать сквозь пальцы, и от этого кружилась голова.              Посуда зазвенела, когда она взяла другую тарелку. Она даже не потрудилась использовать мыло, обходясь водой и собственными, натруженными руками.              — Бок Сун, — наконец произнёс Мун Чжо, и в его голосе прозвучала мягкая, но неумолимая укоризна. — Ты же знаешь, я не позволю им этого сделать. Не будь глупой.              Бок Сун замешкалась, повернула голову и посмотрела на него. Она тихонько, беззвучно усмехнулась.              — Ты правда думаешь, что пугаешь меня, Мун Чжо? — сказала она, всё ещё смеясь про себя, но в её глазах не было и тени веселья.              — Я знаю, что пугаю, — ответил он, и это была не угроза, а констатация факта, холодная и точная.              Бок Сун продолжила смеяться, и её плечи тряслись от беззвучного смеха. Это движение вызвало ответную, кривую улыбку и у него самого.              — Они уже в пути, — сказала она, ухмыляясь. — Ты ничего не сможешь с этим поделать. — Редкая для неё категоричность в голосе была достаточна, чтобы убедить его. Это была не очередная пустая угроза.              Мун Чжо оттолкнулся от стойки. Она взяла ещё одну тарелку, пока он это делал. Всё ещё улыбаясь той жестокой, старческой улыбкой.              Он чувствовал, как всё медленно выходит из-под его контроля. Это ощущение, вопреки всему, было захватывающим своим собственным, тошнотворным образом.              — Не позволяй им тормозить мой прогресс, Бок Сун, — сказал он наконец, и в его словах прозвучало последнее предупреждение.              — О, дитя неразумное... Будто им кто-либо способен воспрепятствовать, — произнесла Бок Сун, и в её слова вполз леденящий, почти материнский укор. — Словно кого-то можно остановить. Даже такого вундеркинда, как ты.              Теперь настала очередь смеяться Мун Чжо. Низкий, раскатистый звук, лишённый всякой теплоты. Бок Сун лишь покачала головой, как перед непослушным ребёнком.              — Развлекайся, пока можешь, — сказала она, и в её словах сквозила вся тяжесть прожитой жизни. — На твоём месте я бы избавила его от мучений сейчас — прежде чем он начнёт подсаживаться. Пока это ещё можно назвать милосердием.              Мун Чжо улыбнулся. Улыбка была тёплой и искренней, несмотря ни на что, потому что исходила из самого сердца его одержимости.              — Ты же знаешь, я этого не сделаю.